Yulia Vishnevets (kunstkamera) wrote,
Yulia Vishnevets
kunstkamera

Статья про Боснию

Вышел мой репортаж про то, что будет, если гопники, хипстеры и кавказцы начнут отрезать друг другу уши и яйца. Причем тут Босния - поймете, если дочитаете до конца. В жж публикую в двух частях, продолжение по ссылке.










— «Живи еще хоть четверть века — все будет так. Исхода нет». Вот что я думаю про Боснию и Герцеговину. Предлагаю вам закончить репортаж этой цитатой, — советует Слободан Шойя, историк, дипломат, полиглот и грустный мыслитель. Нет никакой надежды, нет никакого будущего, нет никакой страны Босния и Герцеговина. «Мы не страна», — сказал Слободану в частной беседе сам премьер-министр. Территория раздроблена, раскроена, растерзана на части, объединенные разве что валютой и языком, который из политических соображений называется то сербским, то хорватским, то боснийским, только потому, что хорваты предпочитают «ногомет» «футболу», а бошняки вместо «может быть» говорят «иншалла».

Национализм растворен в Дейтонской конституции, как спирт в алкоголе. Никаких боснийцев, то есть граждан Боснии и Герцеговины, не существует — есть сербы, хорваты и бошняки, они же «мусульмане» (здесь это национальность).В парламенте они обязаны быть представлены поровну. Представители других народностей и дети от смешанных браков называются маргинальным словом «другие» и официально даже не имеют права никуда избираться. А президенты чередуются: один срок серб, потом хорват, потом бошняк.

Вся политика организована по этническому принципу: сербы живут в растянутой по краям страны Республике Сербской (не путать с Сербией), смотрят сербское телевидение и голосуют за сербские партии, лидеры которых строят свою карьеру на исламской угрозе и большой сербской идее. Мусульмане и хорваты в это время голосуют за своих политиков и ждут не дождутся, когда же Республика Сербская исчезнет с лица земли.
У каждой из сторон есть свои святыни и символы, свои Сребреницы и Плитвицкие озера, за которые они готовы разодрать глотку всякому, кто поставит под сомнение массовые убийства. Всем этим цинично манипулируют Германия, Америка, Россия, Турция — большие западные и восточные державы, которые де-факто и управляют этой несчастной, нищей, на 43% безработной страной.

Казалось бы, должно пройти время, пока все успокоится. Но здесь время не лечит, а только закрепляет неправильно сросшиеся переломы. Дети разных этнических общин проживают компактно, редко видят друг друга и воспитываются в категориях «свой-чужой». Через четверть века они вырастут и…
— Вы же знаете: на Балканах война случается каждые пятьдесят лет — эту фразу мы слышали в Боснии раз двадцать.
Нет, через четверть века войны не будет — Америка не позволит. Не будет вообще ничего. Все будет так: аптека, улица, фонарь, межнациональный срач, коррупция и дешевая пропаганда в этом, как говорят политологи, «несостоявшемся государстве», неспособном обеспечить процесс принятия самых простых коллективных решений.
Это краткое содержание разговора со Слободаном Шойей. А теперь репортаж. Есть ли в этой стране хоть что-то, что позволит выйти из тупика? Что вообще нужно, чтобы стать страной? Можно ли преодолеть национальное мышление и научиться договариваться? Сараево, 99 лет после убийства эрцгерцога Фердинанда.

ДЕЛО ПРИНЦИПА


День, жара, Рамадан, поэтому в кафе только туристы. Мы сидим в летнем саду отеля «Европа» недалеко от моста, где произошло убийство, послужившее поводом для начала Первой мировой войны. Тогда этот мост назывался Латинским, в Югославии он носил имя Гаврилы Принципа, а сейчас опять переименован в Латинский. Пока мы в России ругаемся из-за единого учебника истории, здесь даже не пытаются его обсуждать — в одном и том же городе дети учатся по трем разным программам: в сербских школах детям рассказывают, что Гаврило Принцип был национальным героем, а в мусульманских — что он был преступником и террористом.

— Даже о событиях столетней давности мы не можем говорить спокойно, — возмущается Слободан Шойя. — Недавно я написал статью, в которой пытался понять этого подростка. Я не защищал его, а только хотел реконструировать его мышление. Что заставило молодого парня пойти на преступление, на смерть? Я описывал его как болезненного романтичного юношу, слишком подверженного влиянию больших идей. Мои мусульманские коллеги не захотели публиковать эту статью, потребовали вычеркнуть ее из программы конференции. И это историки, гуманитарии, самая продвинутая часть нашего общества. Политики еще хуже: президент Республики Сербской Милорад Додик открыто называет мусульманскую часть страны Тегераном, говорит, что никогда не признает Республику Босния и Герцеговина и что выбросит свой паспорт при первой возможности.

Недавно мой собеседник вернулся из Египта, где три года проработал послом Боснии и Герцеговины. По его словам, даже такое событие, как революция, не заставило боснийский МИД озаботиться своей позицией на международной арене:

— Знаете, что я делал во время революции? Купался в бассейне и писал исторические статьи. Министерство иностранных дел даже не поинтересовалось, что происходит в Египте. Я решил тогда провести эксперимент: если вообще не писать никаких отчетов, через сколько дней они начнут беспокоиться? Спустя семь месяцев они прочухались и позвонили, представляете?

Подходит официант, я вытаскиваю из кошелька бумажку, которой мне вчера дали сдачу в Баня-Луке.
— Сейчас кое-что покажу, — переводчик Милорад вытаскивает из своего кошелька банкноту того же достоинства и протягивает официанту: — Вам какая больше нравится?
Официант улыбается и уверенно берет деньги у Милорада. Я, недоумевая, разглядываю две бумажки и вижу, что на одной изображен мужик с бородой и галстуком, а на другой — с усами и в мусульманской феске.

— Это Петар Кочич, сербский писатель. Изучал славистику в Венском университете. Подвергался преследованиям со стороны Австро-Венгрии. Его творчество посвящено трагической судьбе боснийского крестьянства, измученного турецким игом, феодальной эксплуатацией, террором австро-венгерских властей. А это Муса Чазим Чатич. Служил в австро-венгерской армии, учился в медресе в Стамбуле. Писал стихи, эссе и переводы для мусульманской библиотеки, продолжал традиции турецкой и персидской поэзии на боснийском языке. А вот это, — Милорад кладет на стол третью бумажку, — хорватский поэт, автор…
— Подожди-подожди! Ты хочешь сказать, что у вас все-таки разные деньги?
— Деньги одни, а символика разная, — объясняет Слободан Шойя. — После войны наши политики так и не смогли договориться о единой валюте, и тогда под давлением европейского сообщества им пришлось принять такой вариант: в Республике Сербской печатают свои портреты, в боснийско-хорватской Федерации — свои, при этом деньги свободно обмениваются, а курс жестко привязан к немецкой марке, сейчас к евро. Поэтому они так и называются — КМ, конвертируемые марки. И так во всем. У нас все такие принципиальные, что мы уже 18 лет не можем договориться о национальном празднике. Мусульмане требуют, чтобы он был 1 марта — в честь того дня, когда в 1992 году прошел референдум о независимости. Сербы ни за что не хотят признавать эту дату, потому что в этот день в Сараево была расстреляна сербская свадьба. А мусульмане ни за что не хотят согласиться на какой-либо другой день. В итоге 1 марта Федерация отмечает День независимости, на него каждый год приглашают всех послов, а сербы никогда не приходят…

— Ну а вы-то сами какие видите перспективы?
— Сто лет без войны. Для этого нам, вообще говоря, было бы полезно вступить в НАТО, хотя бы из соображений стабильности. Но в НАТО мы не можем вступить из-за Республики Сербской, которая ориентирована на Россию. По-хорошему, нам просто нужно привыкнуть к мысли, что другие люди могут думать по-другому. Этому никто из наших политиков еще не научился.

ТУННЕЛЬ ЖИЗНИ
Рассказывать в репортаже про переводчиков и таксистов — дурной тон, но тут я не могу удержаться. Мой переводчик, таксист и фиксер Милорад по прозвищу Лола — пороховая бочка. «Лола» — это специальное сербское слово для обозначения человека, безудержно любящего жизнь во всех ее проявлениях.
Первая фраза, с которой начались наши деловые отношения: «Я буду с тобой спать». Вторая: «Я тебя ненавижу».

Про Лолу рассказывают, что во время войны он воровал горючку у миротворцев и раздавал ее всем желающим — и сербам, и мусульманам. Это вполне в его духе: Лола готов заломить двойную цену за день работы, а на следующий день бесплатно гулять с тобой по Сараево, описывая театр военных действий и расстановку сил на такое-то число такого-то года: «Просто я хочу, чтобы ты написала хорошую статью». Сегодня он может наорать на тебя и послать в жопу, а завтра, когда обнаружится, что ты сидишь в кафе, где не принимают карточки, случайно оказаться на соседней улице с полным кошельком наличных.

— Вот эту высоту контролировала боснийская армия, эта была разделена между сторонами, а вот здесь воевали русские добровольцы. А возле этого ларька был блокпост. Тут были сербы, тут мусульмане. Тут мусульмане, там сербы, — тараторит Лола, возмущаясь, что от этого мне не становится понятнее. — Ну сколько можно объяснять? Стреляли вот отсюда, это значит, что сюда пройти было невозможно, поэтому приходилось ехать вот по этой дороге…
Сараево все расчерчено границами, видимыми и невидимыми. На центральной улице любой житель может показать, где кончается османская архитектура и начинается габсбургская. Конечная остановка троллейбуса в мусульманской части, а за горой уже начинается Республика Сербская, жители которой каждый день ездят в Сараево на работу.

Но еще важнее невидимые границы — те, которые проходили и менялись во время войны. И главная из них — туннель, символ Сараево и всей боснийской войны. Осада Сараево, одна из самых продолжительных в военной истории, может сравниться разве что с блокадой Ленинграда. С 1992 по 1996 год сербы, окружившие город, регулярно обстреливали жилые дома, а мусульмане резали и грабили оставшихся в Сараево сербов. Город был окружен со всех сторон, кроме одного небольшого участка, занятого аэропортом, который по договоренности с президентом Франции контролировали силы ООН. Сначала мусульмане просто перебегали через летное поле, но несмотря на ооновские запреты, сербы обстреливали их с обеих сторон. Тогда они прорыли под аэропортом туннель длиной 800 метров, который стал единственной дорогой из осажденного города.



Во дворе частного дома, который когда-то служил КПП на выходе из туннеля, а сейчас превратился в музей, растут груши и сливы. Атмосфера райская. То и дело слышен гул взлетающих самолетов — сараевский аэропорт по-прежнему вот тут, за забором. Под сенью слив маленький домашний кинотеатр — туристам показывают немой фильм, нарезку документальных видеозаписей про осаду. Молодые экскурсоводы на очень хорошем английском рассказывают, как через этот публично-секретный туннель четыре года провозили оружие и продукты, как в осажденный город проникали куры, козы, политики и дипломаты.



— Одна семья бошняков очень хотела передать на ту сторону корову, но она не пролезала в туннель. Тогда на нее надели попону с надписью «ООН» и пустили бежать через аэропорт. Миротворцы сочли это остроумным и не стали поднимать тревогу. А вот кадры обстрела Сараево. Вот этот человек с пулеметом — лицо видно плохо, но мы знаем, что это ваш писатель Эдуард Лимонов. Он был в гостях у Радована Караджича, и ему дали пострелять - just for fun...
Один из гидов, Эдис Колар, жил в этом самом доме и сам принимал участие в постройке туннеля. Ему тогда было 17 лет.
— Люди ходили по пропускам, выданным боснийской армией. Конечно, их давали не всем — вы представляете, что началось бы, если бы все жители захотели вывезти из города детей?



Лола отводит меня в сторону, к сливам, и объясняет, что сами сербы были не меньше заинтересованы в существовании туннеля.
— Сербская территория начиналась уже вот здесь, за углом, — говорит он, выплевывая косточку. — На самом деле они спокойно могли прорыть свой туннель и изнутри взорвать мусульманский. Но они этого не сделали. Почему? Да просто им было удобно, что внимание сосредоточено на столице, в то время как в других районах страны велись боевые действия. И конечно, этот туннель — «шелковый путь» для контрабанды. Пачка сигарет в городе стоила в пять раз дороже, чем снаружи. Я даже не представляю, сколько Караджич на этом заработал. Так что встает вопрос: была ли это действительно осада?



«Шелковый путь» сырой, прохладный и очень тесный — идти можно только нагнувшись. Туристам оставили маленький кусочек — продолжение туннеля, ведущее на ту сторону аэропорта, заколочено.



— А почему построили только один туннель? — спрашиваю я Эдиса.
— Я даже не знаю, все думали, что война закончится на следующей неделе. Если бы я знал, что мне предстоит четыре года провести здесь как в тюрьме, я бы точно сбежал за границу.


ПОП-ВОИН


Недалеко от туннеля знаменитая Грбавица, где шли ожесточенные бои с участием российских добровольцев. Они похоронены на православном кладбище рядом с церковью, где служит протоиерей Воислав Чаркич, довольно известный батюшка, которому командование сараевских четников даже присвоило чин майора.



Отец Войе встречает нас бутылкой ракии, в которую каким-то образом засунули большой деревянный крест — по его словам, этой технологии сербы научились у русских, — закуривает и рассказывает, прогуливаясь по кладбищу:
— Я всегда был с солдатами на передовой, хотя сам не стрелял. Русские солдаты были очень хорошие, почти все после Афганистана. Был даже один монах, вот его могила. А сейчас из них хотят сделать преступников. А вот здесь лежат Младичи: тут родители Ратко, а здесь его родной брат, я его сам хоронил в 2006 году. Американские спецслужбы приходили ко мне перед церемонией, спрашивали, не видел ли я военного преступника. Я им, конечно, ничего не сказал. Но я точно знаю: Ратко Младич был на этих похоронах, переодетый. Его многие видели, но никто не выдал.



Пытаясь понять, как в одном человеке могут сочетаться духовный сан и военный чин, задаю стандартный вопрос:
— Солдаты на исповеди раскаиваются, если они кого-то убили?
И получаю предсказуемую обиженную реакцию:
— Никогда такого не говорите! Ни один человек никогда еще мне в этом не каялся. Солдаты защищали свою веру и свой народ, у них не было выбора. На войне вообще обычно не видишь, в кого стреляешь, и никогда не знаешь, убил кого-то или нет. А сколько сербских детей погибло во время войны! Спросите мусульман, когда они напьются, раскаиваются они или нет. Спросите американцев!

Отец Войе уходит в несознанку, непрошибаемый национализм и теорию заговора. Лола просит меня поскорее распрощаться.
— Зачем ты это спросила? — кричит он, когда мы оказываемся вдвоем. — Ты что, не понимала, какая будет реакция? И она будет такой у любого солдата. Я сам воевал, я знаю, что это такое. Да, я живу в Сараево, у меня куча друзей-мусульман, у меня сосед пережил Сребреницу, и мы нормально общаемся. Но война есть война, и если кто-то причинит боль моей семье, я ему собственноручно готов перерезать горло. Более того, я сделаю это с наслаждением!
— А познакомишь меня с соседом из Сребреницы?
— За полюбац.
— Что?!
— Если ты меня поцелуешь. Поехали.

МУСУЛЬМАНИН


Хайрутдин живет в доме какого-то серба. Деревня Раковица и окрестные села были переданы мусульманско-хорватской Федерации после войны, сербы уехали, сейчас тут одни мусульмане.
— Ничего страшного, у нас так часто бывает, — объясняет Хайрутдин. — Насколько я знаю, хозяин не возражает, ему этот дом не нужен. У меня в Сребренице тоже остался дом. Но я там жить не могу, не хочу — мне и тут до сих пор кошмары снятся. Сейчас там живет мой сербский сосед, ну и что? Пусть хоть кому-то пригодится! Я к сербам вообще-то нормально отношусь.



Хайрутдин — очень худой, беззубый, немолодой дядька с подростковыми фигурой и мимикой. В Сребренице погибли его родители и брат. 11 июля 1995 года, когда войска Младича прорвали оцепление и заняли мусульманский анклав, он был в колонне, которая собралась, чтобы под защитой солдат отойти через леса к городу Тузла в 50 километрах от Сребреницы. Вечером колонна попала в засаду, и люди разбежались. Из ста человек сорок погибли, шестьдесят выжили. Хайрутдин и еще четверо шли до Тузлы два месяца, избегая сербских блокпостов, питаясь грибами и дикими сливами.

— У нас не было с собой ничего. Даже ботинки пришлось выбросить, потому что они развалились от хождения по грязи. Мой племянник в какой-то момент не выдержал и решил сдаться. Пришел на блокпост, но сербский солдат его прогнал пинком под зад: «Иди обратно в лес, ты не знаешь, что здесь творится». Спас ему жизнь.
Хайрутдин наливает нам кофе, а сам не пьет: солнце еще не зашло.
— А до войны вы тоже соблюдали мусульманские обычаи?
— Нет, какое там! В Югославии никто не был особо религиозным. Тогда вообще никто не задумывался, где сербы, где мусульмане. Ну, разве что имена у нас были разные. Я пришел к вере только после войны, когда понял, что Аллах меня спас.
— За что же вы тогда воевали?
— Ты опять не понимаешь, — ругается Лола. — В Югославии слово «мусульманин» было обозначением национальности, это началось после переписи 1961 года. Национальность «мусульманин» писали с большой буквы, а вероисповедание — с маленькой. Ты мог быть мусульманином и при этом атеистом. А в 90-е годы мусульмане, у которых это национальность, переименовали себя в бошняков — результат грязных игр Изетбеговича, который хотел, чтобы национальность была созвучна с названием страны, а бошняки были в ней главным действующим лицом. А для обозначения государственной принадлежности придумали слово «босниец», то есть любой гражданин страны Босния и Герцеговина любой национальности. Чувствуешь разницу? Нет? Я тоже. В том-то и дело. А вообще ислам в Боснии — это совсем не то, что в Иране или даже в Турции. Ведь бошняки и сербы — это, по сути, один народ. Славяне приняли ислам в шестнадцатом веке, во время османского владычества. Один брат мог остаться православным, а другой стать мусульманином, чтобы помогать семье, потому что славяне, переходившие в ислам, получали освобождение от налогов и другие привилегии.



Мост на Дрине в городе Вишеград, где, как считается, бошняки когда-то впервые приняли ислам. Неподалеку Эмир Кустурица построил декоративный город Каменград для съемок фильма "Мост на Дрине" по роману нобелевского лауреата Иво Андрича. Сейчас по Дрине проходит граница между Боснией и Сербией.

МУСУЛЬМАНКА (продолжение)
Tags: article, best, Балканы
Subscribe

  • И еще про выборы

    Вышел в сокращенном виде мой репортажик про то, как в Германии все по-другому с выборами В ресторане «Боннер Штубе», гнезде христианских…

  • Ай-я, хабиби!

    Я тут сделала величайшее культурное открытие. Оказывается, песня про жопу небритую... Но, впрочем, все по порядку. Вот песня. Послушайте и…

  • Репортеры вдоль границ: МЕДНЫЕ ТРУБЫ

    А вот угадайте, как будет по-сербски "кинематограф": – синематограф; – дикобразина; – биоскоп. Правильный ответ - в сербских заметках…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments