Yulia Vishnevets (kunstkamera) wrote,
Yulia Vishnevets
kunstkamera

Categories:

Статья про опеку




Вышла моя статья про суд с органами опеки в Череповце - продолжение сериала про Таню. Оказывается, в России каждый год около 60 000 детей изымаются из семей.





— Ребенок пусть подождет за дверью, свидетели с ним побудут.
Четырехлетний Дима послушно вжимается в стену — следующие полтора часа он молча простоит без движения.
— Чувствует барашек, что ведут на заклание, — говорит одна из свидетельниц, врач-эндо­кри­нолог. Она выступает первой. Рассказывает, что диабет — неизлечимое заболевание, при котором уровень сахара в крови непредсказуемо скачет. Даже взрослый человек может впасть в кому, и никогда нельзя гарантировать, что это не произойдет в любую секунду. Ребенку, больному диабетом, лучше жить с родителями.



— Когда Тебазова пришла ко мне на прием, она несла ребенка на руках. Я спросила: «Что, кома?» «Нет, просто заснул», — спокойно ответила Татьяна. Она чувствует его лучше, чем я. Я убеждена, что никто не может предугадать состояние ребенка лучше матери.

Потом вызывают меня. Я по этому случаю специально надела белую рубашку и подготовила речь, но говорить с трибуны оказывается сложнее, чем я думала. Я рассказываю, как познакомилась с семьей Тебазовых полтора года назад, когда готовила репортаж о социальных службах Череповца. Как я несколько раз заходила к Тане в гости и фотографировала, как они живут — вчетвером в крохотной комнате коммунального общежития с визгливыми соседками, которые ненавидят Таню за ее бедность, кормят и одновременно презирают ее детей. Рассказала про мужа Олега — тихого безработного алкаша, бывшего детдомовца, который всегда спит и, в сущности, выполняет функцию третьего ребенка.





Рассказала, как Таня работает по вечерам уборщицей в школе на другом конце города, что не мешает ей три раза в день делать уколы инсулина младшему ребенку, водить его на какие-то занятия по развитию речи, на лечебную физкультуру, делать уроки со старшим…

— А вы видели, что едят дети? — спрашивает меня истец, представительница отдела опеки и попечительства районного управления образования. Ей лет сорок пять, одета в серое, на лице застыло выражение холодной брезг­ливости.
— Ну, не знаю, простую здоровую пищу. Картошку, крупы… Диме вроде бы ничего такого особенного нельзя…
— Ребенку, больному диабетом, можно практически все! Но понемногу! — торжествующе объявляет истец, разворачивая список продуктов. — Не всякий ребенок согласится кушать на завтрак гречку с мясом. Вы видели, что они едят на завтрак?
— Ну кашу-то ведь можно сварить? — я теряюсь, потому что и мои собственные дети едят как попало, а уж в семье Тебазовых я, честно говоря, никогда не видела завтрак или обед в традиционном смысле слова. Едят они, как правило, хаотично, у себя в комнате, потому что не хотят пересекаться с соседями на общей кухне. А Диму Таня и вовсе кормила грудью чуть ли не до трех лет, чем вызывала страшное возмущение соседей.

— Ребенку нужны фрукты! Йогурты! Соки! Вы это у них в доме видели?
— Да, видела! Я видела, как Таня кормила Диму диетическим йогуртом. — Я умалчиваю о том, что сама принесла этот йогурт, когда пришла к Тане в гости. На самом деле для Тебазовых и чай-то уже роскошь.





Вопросы истца вызывают у меня чувство вины, и я уже начинаю сомневаться в собственной правоте. Но все же стараюсь как-то повернуть ситуацию в свою пользу:
— Уважаемый суд! Даже если в доме нет всех необходимых продуктов, это еще не повод отбирать ребенка у матери! Подумайте о том, что это станет для нее настоящей трагедией, это разрушит семью. Да, Олег пьет — но если всех отцов-алкоголиков лишить родительских прав, у нас в стране вообще не останется полных семей! Как журналист, я…
— Понятно-понятно, — кивает судья, — у кого-нибудь еще есть вопросы?

Я сажусь на место, чувствуя, что логика хромает. Действительно, какие могут быть рациональные аргументы в пользу того, что два нищих, неприспособленных к жизни человека могут заботиться о ребенке лучше, чем коллектив специально подготовленных профессионалов? Что родители на 10 тысяч в месяц прокормят его лучше, чем государство, которое тратит на содержание одного детдомовца около 40 тысяч?

Следующей выступает Аня Кузьмина, сотрудница социальной службы «Восхождение». Про этих героических девушек я уже писала в 2010 году — они работают с такими вот безнадежными семьями, поддерживают психологически, помогают справляться с жизненными трудностями, собирать документы и отстаивать свои права перед чиновниками. Пожалуй, их организация — самая здравая альтернатива карательному совковому попечительству. Оказывается, за полтора года в семье Тебазовых произошли позитивные изменения: они вернули долг «Русскому стандарту», собрали документы, выиграли суд против мэрии — и в будущем году должны получить квартиру. С помощью социальной службы Тане нако­нец-то удалось устроить Диму в детский сад — с условием, что она будет приходить туда перед едой колоть инсулин. Этот детский сад ее и подвел — не прошло и двух месяцев, как Дима впал в кому. «Я в тот день торопилась: у старшего был конъюнктивит, я его оставила в очереди в поликлинике и побежала делать Диме укол. Может, что-то и перепутала с дозой, не помню. В общем, его увезли на “скорой”», — рассказывает Таня. Заведующая детским садом испугалась ответственности и обратилась в органы опеки. У которых, как известно, есть всего два модуса работы с семьей: не делать ничего или отбирать детей — сначала на полгода (это называется «ограничение родительских прав»), потом насовсем.

Теперь опека в лице сотрудника управления образования Ольги Атрошенко требует на полгода изъять из семьи мальчиков Тебазовых — не только диабетика Диму, но и сына Тани от первого брака восьмилетнего Толика.



По словам Ани Кузьминой, после полугодового пребывания в приюте дети возвращаются в семью крайне редко. Предполагается, что за это время родители исправятся и наладят свой быт, но на самом деле происходит наоборот: теряется последний стимул к нормальной жизни, алкоголики начинают пить еще больше, продуктов в холодильнике становится еще меньше, да и самим родителям восстановление прав через суд полгода спустя представляется очень сложной задачей. «Из восьми моих семей, ограниченных в родительских правах, восстановилась только одна», — говорит Аня.



Слово предоставляется ответчику. Таня и Олег все это время сидели, не говоря ни слова, своим виноватым видом показывая, что обсуждение содержимого их холодильника — ситуация нормальная и справедливая. Таня встает и по бумажке зачитывает длинное возражение, которое для нее за тысячу рублей написал сотрудник адвокатской конторы. Иногда она останавливается, чтобы перевести дух:
— Я не согласна с исковым заявлением… После своих ошибок я долго корила себя… Мы переклеили обои в комнате… Купила Диме стельки-супинаторы… Покупаю только свежие продукты, слежу за сроком годности… Истец считает, что у нас в доме много посторонних людей, но представьте себе нашу комнату: 11 квадратных метров, телевизор, шкаф, две кровати… Посторонние люди там просто не могли бы поместиться. Конечно, люди в квартире были, но это соседи, так как кухня у нас общая.








На лице судьи наконец-то прочитывается сострадание. А на словах «я не могу потратить несколько тысяч на поход с детьми в цирк, да и цирка у нас в городе нет», мне кажется, разрыдаться должны даже стены.
— Ну хорошо. Сейчас мы выслушаем прения сторон.



Миловидная девушка в очках произносит речь в защиту Тани. Только под конец до меня доходит, что эта девушка — не адвокат, а прокурор. Тут я впервые сталкиваюсь с юридическим казусом, который может показаться обывателю странным и абсурдным: «прутся» между собой не адвокат и прокурор, как мы привыкли представлять себе по уголовным делам, а прокурор и истец. Дело в том, что в гражданских делах нет такого понятия, как государственный адвокат. Поэтому интересы ответчика вместо адвоката может представлять прокуратура. Если сочтет нужным. В данном случае прокурор Галина Рямзина решила встать на сторону Тебазовых: она сказала, что, с ее точки зрения, детей следует оставить в семье, потому что многочисленные свидетели подтвердили, что мать заботится о ребенке, отец не агрессивен, а показания врача свидетельствуют о том, что медперсонал детдома не всегда в состоянии уделить ребенку достаточно внимания.


Истица кипятится и брызжет ядом. В ее желании взять на себя опеку над Толей и Димой явно есть что-то личное. Она перечисляет многочисленные прегрешения Олега Тебазова: он пьет, он не работает, он не занимается с детьми, он сказал ей, что дети играют во дворе возле контейнеров с мусором, а ведь мог бы пойти с ними на детскую площадку. Такое ощущение, что это она, а не Таня была пять лет замужем за Олегом и теперь хочет развестись, забрав детей. Заканчивает словами:

— Я настаиваю на ограничении родительских прав, хотя мать привязана к детям.



Олег сидит и покорно смотрит в пол, положив руки на колени, как нашкодивший первоклассник. Он не злится, не возмущается, его кулаки не сжимаются от желания убить эту тетку, которая хочет забрать его ребенка, как забрали когда-то его самого, как заберут когда-нибудь ребенка его ребенка, если замк­нутый круг бедности, алкоголизма, сиротства не будет разорван. Как будто все так и должно быть, как будто государство вправе требовать этого бессмысленного жертвоприношения в наказание за грехи.

Суд удаляется для принятия решения. Ненадолго — через пять минут судья выходит. Иск управления образования оставлен без удовлетворения. Ура. Девушка-прокурор объясняет мне, что это все благодаря эндокринологу: прокуратура опиралась именно на показания врача, а суд почти всегда согласен с прокуратурой. Полезная информация для тех, кто может оказаться в подобной ситуации: если фразу "ребенку лучше жить с родителями", произносит не просто человек, а врач, психолог или любой другой носитель авторитетного знания, все участники напрягаются значительно меньше - есть на кого списать ответственность.





Мы выходим из зала, Дима бросается к родителям, как маленькое голодное животное. Олег смеется и бодает его своей коротко стриженной головой. Я из последних сил спорю с неудовлетворенной истицей, пытаясь убедить ее не обжаловать решение суда — у нее есть такая возможность, и, наверное, она ею воспользуется. Истица расстроена, она искренне считает, что правда на ее стороне:

— Да вы бы могли не вылезать из детдома этого, хоть каждый день приходите! — говорит она Тане. — Вот получили бы квартиру, тогда бы и забрали детей. Нельзя им жить в таких условиях. Папа должен участвовать в воспитании детей! Ребенку нужен режим! Режим!

Она удаляется, продолжая говорить что-то про режим, и я испытываю даже какое-то подобие сочувствия: наверное, по-своему она действительно хочет счастья для Димы с Толей, тем более, что своих детей у нее нет.

Счастливые Таня и Олег ведут Диму в кафе, покупают ему какие-то полезные салаты. Таня привычным движением сжимает Димин палец, глюкометр прочитывает каплю его крови. Все хорошо. Жертвоприношение состоялось на уровне ритуала. Грешники покаялись и посыпали голову пеплом, государство, как ветхозаветный бог, смягчилось в последний момент, разрешив заменить ребенка барашком. Но барашка у них нет, поэтому на радостях Олег сегодня просто напьется.


Tags: poverty, provinces, social problems, social work, трилогия бедности
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments