Yulia Vishnevets (kunstkamera) wrote,
Yulia Vishnevets
kunstkamera

Categories:

Статья про Грецию. Основная часть и заключение.






Чтобы устроить демонстрацию в Афинах, достаточно позвонить в полицию и сообщить, где она будет, — специально для протестующих улицу перекроют. В прошлый четверг, когда Греция в очередной раз собиралась учинить большую бузу, весь центр столицы был парализован. С утра в моем районе дежурили полицейские: спрашивали документы, осматривали вещи. «Что там у тебя в сумке? Что-нибудь плохое есть?»

— Тяжело вам, наверное, — говорю одному из них, — вы ведь тоже госсектор, и вам зарплату урезают.



— Да, конечно, но мы не имеем права бастовать вместе со всеми. И, главное, на демонстрации никто не понимает, что мы точно такие же люди.

— Как на войне?

— Не совсем так. На войне есть солдаты, а здесь, если начинаются беспорядки, приходится хватать всех подряд. Это очень неприятно. Я думаю, эти погромы — это провокация государства. Кто-то платит хулиганам, чтобы люди боялись ходить на демонстрации.

— Вот уж не думала, что услышу такое от полицейского…

— Так многие из наших говорят…

Чувство вины

Пока я общалась с полицейскими, в трех шагах от моей гостиницы другие «омоновцы» пытались прорваться в анархистский клуб, где забаррикадировались его обитатели. Потом они сами вышли, их задержали на время демонстрации и через несколько часов отпустили. Всего по району было задержано около ста человек.

Больше ничего интересного в этот день не произойдет. Ни погромов, ни разбитых стекол, ни слезоточивого газа, ни пожаров, ни, слава богу, жертв. По сравнению с прошлой национальной забастовкой людей собралось чуть ли не в пять раз меньше — всего каких-то 20 тысяч человек. Пошли к парламенту, покричали: «Воры! Дети путаны!», бросили в полицейских пару пустых пластиковых бутылок. Вот и все. Кажется, Греция выдохлась.


— Это чувство вины. Я так и думала, — говорит аптекарша в Эксархии, которая все знает и все видит. — В тот раз у меня раскупили все защитные маски, а сегодня никого. Анархисты решили ничего не делать. Это из-за трех человек, погибших в банке. Они поняли, что в прошлый раз совершили ошибку, и теперь сидят тихо. Никто не хотел убивать живых людей. Теперь они очень переживают.

— Это саботаж профсоюзов-социалистов! — восклицает мой товарищ, психолог Сократ, который любит всех во всем обвинять. — Они приняли решение, что среди прочих будет бастовать метро. И поэтому многие люди просто не смогли приехать. В прошлый раз метро работало.

— Это все из-за солнца, — считает художник Константин. — В такую жару неохота торчать перед парламентом. Все хотят за город, на пляж. Тем более что после выходных еще будет понедельник — национальный праздник. Можно уехать на целых пять дней. Я думаю, следующих массовых волнений надо ждать не раньше осени.

— Люди не пришли, потому что смысла нет, — уверен Григорис, работник банка. — Ну, против я этих реформ — и что? Это что-то меняет?

— Да просто всем надоело бастовать, — объясняет Одиссей, электрик и по совместительству вахтер в моей гос­тинице. — Сколько можно уже? Ведь в результате каждой забастовки теряешь деньги. Люди постепенно начинают привыкать, осознавать ситуацию, спускаться с небес на землю. Задолжал — надо платить, что тут поделаешь. Я детство провел в Албании, мне этот коммунизм уже во где. Может быть, в Греции наконец начнутся перемены к лучшему. Нужно только время. Если, конечно, правительство не наделает каких-нибудь глупостей.

Конечно, в первую очередь надо спросить анархистов, почему они, обычно такие дикие, решили сделать перерыв. Захожу в «Носотрос» — дом, который пытались захватить полицейские. Он какой-то необычно пустой, все устали, некоторые еще были в полицейском участке. Оказывается, у них за эту неделю выработалась позиция:



— Мы собирались здесь каждый вечер, много спорили и решили, что на этот раз забастовка должна быть мирной. Во-первых, потому что мы чувствуем ответственность за смерть людей, погибших в прошлый раз. Не мы это сделали, но наша вина в том, что не смогли контролировать хулиганов из Черного блока, которые к нам примазываются. Эти ребята каждый раз создают проблемы, но раньше мы считали, что не должны никому ничего запрещать, мы же не полиция. Теперь, наверное, придется размежеваться. Вторая причина — общая атмосфера: было понятно, что много народу не придет, а какой смысл устраивать драку с полицией, если не чувствуешь поддержку населения?

Вроде бы есть ощущение перемирия - все одинаково скорбят о погибших сотрудниках банка Марфин, проходя мимо сгоревшего здания, все демонстрации останавливаются на минуту молчания. Одна из женщин, погибшая 5-го мая, была беременна. Место ее гибели завалено горой плюшевых детских игрушек.








Если верить Константину, получается, что революции не будет: за лето люди отдохнут и свыкнутся с новыми доходами. А чувство обиды вытеснится реальными проблемами. Но может быть и наоборот: за лето люди потратят много денег, увольнения станут систематическими и ощутимыми, вот тут-то наступит настоящий трындец.


Синтагма и парадигма

Один из главных вопросов греческой политики — удастся ли правительству убедить людей в том, что ему не наплевать, что за непопулярными реформами действительно стоит план изменения Греции, очищения ее от коррупции и налаживания экономики. Если правительство сможет это доказать, люди постепенно привыкнут, включатся в процесс и перестанут требовать невозможного. Если нет — обидятся и пойдут за левыми.

Папандреу у власти всего семь месяцев и ничем, кроме режима жесткой экономии, себя зарекомендовать не успел. Что нужно сделать, чтобы народ начал ему доверять? Первое время складывалось ощущение, что две половины общества говорят на разных языках и никогда не консолидируются. Но при этом надо учитывать: когда в Греции народ штурмует парламент — это всего лишь значит, что таким образом он что-то хочет сказать. То есть отношения его с властью испорчены не безнадежно.

— Некоторые меры можно предпринять прямо сейчас, не потратив на это ни цента, — говорит политолог Константинос Филис. — Прежде всего это символические жесты. Люди рассержены, они требуют наказать виновных. Для них важно знать, что за кризис платят не только бедные, но и богатые.

Действительно, один из главных лозунгов протестующих — это требование «парадигматика», то есть примерно, показательно наказать коррумпированных чиновников. На этой волне Папандреу отправил в отставку министра туризма — красавицу, бывшую актрису Анжелу Гереку — из-за того, что ее муж, известный певец, уклонялся от уплаты налогов. И все сказали, что это хорошо и справедливо, хотя и Гереку, и ее муж пользуются большой популярностью. А за несколько дней до этого началось «дело врачей»: был опубликован список медиков из элитного района Колонаки с указанием заявленных доходов и неуплаченных налогов. Цифры впечатляют.

— Второе — правительство должно продемонстрировать свое неравнодушие, особенно к тем, кто слабее других, — продолжает Филис. — В нашем случае это пенсионеры, по ним реформа ударила сильнее всего. Можно было бы сделать для них какие-то новые льготы, привилегии. Все это несколько сложнее. У правительства даже не было времени выяснить, сколько людей работают в госсекторе! Мы до сих пор этого не знаем. Именно поэтому сокращения сделали одинаковыми для всех.

Про греческий госсектор ходят анекдоты: например, в какой-то момент обнаружилось, что в некоем финансовом ведомстве числятся 500 человек, которых никто никогда не видел, — мертвые души. Или, например, в штате больницы Евангелис числились 40 садовников — а сада нет. Чтобы с этим разобраться, нужно не только время, но и профессиональная работа лучших умов страны.

— И наконец, третье: обязательно нужно что-нибудь сделать с ценами. Греция — одна из самых дорогих стран в Европе. Один парень решил провести эксперимент: он поехал в Бельгию, купил там греческие помидоры, привез их обратно в Грецию, продал по цене на 10% ниже местной рыночной и все равно заработал. Как такое возможно?

Офис Филиса находится в центре города, напротив парламента, прямо над площадью Синтагма, где обычно проходят демонстрации. Если внизу анархисты дерутся с полицией, Филис не может уйти с работы.

— Последние опросы показали, что 65% греков не поддерживают забастовки, — говорит он. — Во-первых, потому что в это время люди и страна теряют деньги. Во-вторых, мы теряем туристов: только за последнюю неделю у нас стало на 20 тысяч туристов меньше, люди боятся беспорядков. А туризм, как известно, «наша тяжелая промышленность».

— Ну а если правительство не справится? — спрашиваю я. — Не победит коррупцию, не поможет слабым, не сможет сдержать рост цен? Что тогда будет?

— Тогда, — Филис смотрит в окно на парламент, — тогда у меня дома лежит мой паспорт, паспорта моей жены, детей. Я просто возьму их и уеду жить куда-нибудь в другое место. Я не вижу будущего Греции без этих реформ. Это наш последний шанс.


Все как у нас

В первые несколько дней в Греции мне казалось, что все, что здесь происходит, — глупость, много шума из ничего. Ну, будешь ты получать на 200 евро меньше — это же не катастрофично. А анархисты, которые больше всех протестуют, вообще бездельники, вечные студенты, фрилансеры. Но постепенно, знакомясь с ситуацией ближе, я начала лучше понимать греков, все-таки у нас с ними очень много общего. Тот же национальный комплекс неполноценности в сочетании с манией величия, такое же наивное желание «жить как люди», такой же бардак и бюрократия.





В одном анархистском кафе я познакомилась с сорокапятилетним троцкистом Бабисом, хирургом. Он — крутой профессионал, работает в районной больнице, делает несколько операций в день и получает — уже теперь, после сокращений, — 1200 евро, примерно как средний мос­ковский врач. При этом он пашет целыми днями, мне еле удалось вытащить его поболтать на полчаса между операциями. Во всем, что он говорит, чувствуется какая-то грустная безысходность:

— Я живу в квартире, которую купил мой отец, он тоже был врачом. Езжу на машине, которую купил мой отец. И проедаю его наследство. Живу вместе с матерью и сиделкой, которая смотрит за матерью. Моей зарплаты только-только хватает на жизнь, книги купить невозможно, не говоря уж о том, чтобы ездить на конференции и семинары. При этом пару раз в неделю мне еще нужно дежурить. Все говорят, что госсектор раздут, а нам, наоборот, не хватает людей. Раньше за сверхурочные была доплата, теперь, наверное, не будет… Нет, я не говорю, что мы умираем с голоду. Вопрос в ощущении развития, перспектив…






Медицинская система в Греции вообще-то далеко не самая плохая: полностью финансируется государством, плюс частная страховка для желающих. Самые лучшие врачи как раз государственные, потому что у них большой опыт, они постоянно практикуются.

— Власти поощряют коррупцию, — считает Бабис. — У нас в новостях широко обсуждался такой случай: один врач на севере страны получил взятку за операцию, предстал перед судом по обвинению в коррупции — и был оправдан! Он сумел доказать, что деньги были получены им не до, а после операции, что это, мол, был подарок, знак благодарности, и он не мог его не принять, так как очень мало зарабатывает. Выходит, государство в лице суда косвенно поощряет взяточничество, оно отдает себе отчет в том, что на зарплату врача жить невозможно.

Надо же, совсем как у нас. А где-то даже и хуже, чем у нас.

— Я в Москве сдала на права сама, с первого раза, экстерном, — говорит переводчица Аня, уже несколько лет живущая в Афинах. — Я так гордилась! А тут с первого раза не сдает никто, людям говорят открытым текстом: либо иди на пересдачу за 150 евро — и еще не факт, что сдашь со второй попытки, — либо давай взятку 200 евро, и все будет хорошо. И при этом общаются на грани хамства.

Мои родители любят вспоминать, как лет в пятнадцать я их спросила: «А разве Греция в Европе?» До сих пор не могу разобраться.

В Греции ничего нет



— Это дерево осенью даст мало оливок. Я вижу по маленьким белым цветам. Всего у меня 2000 деревьев. На каждое уходит 10 евро в год. Оно дает 5 литров масла. Литр стоит 2 евро. Получается как раз 10 евро в год. Так и живем. Европейский союз — бастардс.

Не надо думать, что ЕС ненавидят только анархисты и госсектор. Никос Пападакос — смуглый, кудрявый, невысокий, похожий на партизана с картинок 40−х годов хозяин небольшой фабрики по производству консервированных оливок и оливкового масла — коммунист.

— Нашу деревню три раза жгли фашисты, — говорит Никос и показывает на небольшой мраморный монумент возле дороги.

А потом, во время гражданской войны, здесь были страшные бои — в общем, вся деревня традиционно коммунистическая. И почти у всех оливки.

Идиллическая сельская Греция: домики с черепичными крышами жмутся к горе, старушка в черном платье несет домой хворост. В долине, далеко внизу, белеет маленький провинциальный поселок Спарта — та самая, из учебника истории. Мы в старом каменном доме, построенном еще в XIX веке. В соседнем дворе две женщины перебирают оливки, отделяя хорошие от плохих.




— Это наемные работницы. Раньше мы платили албанцам, а теперь и греки соглашаются на такую работу. Но я все равно не могу больше нанимать много людей, скоро вообще придется все делать самому. Супермаркеты берут процент за то, что ты продаешь у них свой товар. Закупают продукт на 50 тысяч, а потом приходит бумага: 5 тысяч надо отдать на «промоушн», но это просто за то, что они взяли твой товар. А если действительно хочешь «промоушн» — чтобы товар был на видном месте, — надо платить еще. Мария, переведи.

Мария, жена Никоса, коротко стриженная, современная, умная, говорит по-английски. К коммунистическим взглядам своего мужа относится с иронией, считает их слишком догматичными, но все переводит, периодически добавляя: «Я не согласна». Ее убеждения тоже левые, но в мягкой форме: она поддерживает объединение «Синаспизмос», еврокоммунистов, и верит в идею Евросоюза.



— Надо сделать другой союз, балканский, — говорит Никос. — Албания, Румыния, Болгария, Греция. Ну и Италию с Португалией возьмем, ладно уж. И Россию. У вас есть нефть, у нас — оливки, хорошо будем жить. А Израиль не возьмем. Евреев мы не любим. Мария, переведи.

— А за что не любите? — спрашиваю я.

— А мы не знаем за что, — смеется Мария, подразумевая под «мы» своего мужа. — В пятнадцать лет он выбрал свою футбольную команду, свою политическую партию и свое любимое блюдо. С тех пор не меняется. Вот этим меня и не устраивает коммунистическая партия: время идет, а они не развиваются.

— Так почему же Евросоюз — бастардс? Они же вроде помогали фермерам.

— Представь, один человек сказал другому: «Бросай свой дом, живи в гостинице, я дам тебе денег». Он идет в гос­тиницу, а тот в это время разрушает его дом. А потом говорит: «Денег больше не будет, они кончились». В результате ни дома, ни денег, ни гостиницы. Мария, переведи.

— Он имеет в виду, что Европейский союз давал деньги фермерам — до 50 000 евро в год на одно хозяйство. Не в кредит, а в качестве инвестиции. Люди жили на эти деньги, переставали толком работать, а ЕС между тем внедрял на место мелких фермерских хозяйств крупные корпорации. Я не согласна.

— Если человек голоден, он съест все, что дадут. Переведи.

— Если человек голоден… — переводит Мария и опять добавляет: — Я не согласна.

— А вы как считаете?

— Я работаю в «Агробанке» и видела, как это происходило. Да, мы получали много денег от ЕС и продолжаем получать — программа закончится в 2013 году. Крестьяне на них покупали себе машины — одну, другую, третью. Они просто не были достаточно развиты для того, чтобы вложить эти субсидии в свой бизнес. Надо было помогать им и следить за процессом. Теперь нас должны лишить этих денег, а никто на них ничего не инвестировал и не развивал. Все просто привыкли рассчитывать на этот доход, и все. За счет этих вливаний у нас в начале девяностых было ощущение активно развивающейся экономики. Было много наличности, все что-то продавали и покупали — одежду, машины, холодильники, все как-то крутилось. Но это была иллюзия, потому что деньги появились не в результате производства, они появились извне. А теперь наоборот: наличность кончилась, везде чеки. Я помню, раньше мы в банке давали чеки только тем, кто может доказать свое благосостояние, теперь — кому угодно.

— Что за чеки? — удивляюсь я.

— О, вы не знаете, это только у нас, в Греции! Нигде больше такого не найдете, — ругается Никос. — Ты продаешь товар, а тебе вместо денег дают чек — обналичишь через полгода. Да еще банк удерживает десять процентов. Приходишь через полгода с этим чеком в банк — денег нет. Где тот человек? Испарился. Или разорился. Или у него много других долгов. Если у него нет денег, банк ставит на этом чеке печать, с которой можно идти в суд. Платить адвокату, ну, и так далее. И может быть, когда-нибудь, через десять лет… Вся экономика работает на этих чеках. Я задолжал разным людям 300 000, а мне должны в сумме 350 000. Я имел бы в кармане 50 000, а вместо этого могу и в тюрьму угодить. В Греции все друг другу должны.

Я вспоминаю, как Макис показывал мне красивые деревянные бусы, похожие на мусульманские четки у турок, и объяснял, как их традиционно использовали в Греции: «Это должен мяснику, это молочнику… — приговаривал он, перебирая четки, и уже от себя: — Это ипотека, это за машину…»


Четырежды приговоренный



У греков есть поговорка: «Свободен, как Манолис Глезос». Манолис Глезос — это уже легенды и мифы новой Греции: национальный герой, один из первых греческих коммунистов, безусловный авторитет для всех. Он прославился тем, что во время немецкой оккупации сорвал нацистский флаг с Акрополя. Это было первым актом сопротивления немцам и подняло народ на борьбу. Но и после Второй мировой при каждой новой власти Манолис оказывался первым, кого хотели посадить, — и в гражданскую войну, и в период реакции, и при черных полковниках. В общей сложности он провел в заключении шестнадцать лет и четыре раза был приговорен к смертной казни.

Именно Глезос внес наиболее весомый вклад в формирование сегодняшней Греции. Все леваки и анархисты, скандирующие сейчас на площади: «Пусть сгорит парламент!», ненавидящие Евросоюз и американцев, — это продолжатели старой партизанской традиции, унаследовавшие эмоциональный заряд возмущения сороковых годов, когда только-только прогнали фашистов и тут же попали под «своих»: союзников-англичан, потом американцев и наконец под черных полковников. Именно на этой волне студенты в 1974 году подняли восстание и сбросили диктатуру — в политехнический университет до сих пор не имеют права заходить полицейские.



Когда Глезос сорвал флаг, ему было 19, сейчас 88, но он до сих пор активно участвует в политике, ходит на демонстрации. Недавно его имя опять замелькало в новостях в связи с тем, что во время забастовки 5 марта какой-то полицейский по ошибке брызнул ему в лицо слезоточивый газ. Глезос лежал в больнице, а вся левая общественность возмущалась. Полицейский потом пришел извиняться.

Глезос потрясающе выглядит, ему не дашь больше шестидесяти. Он все время занят, с раннего утра разъезжает по городу, и сейчас, когда мы разговариваем, его уже ждут другие посетители. Первым делом он достает откуда-то старую советскую корочку Союза писателей с пометкой Бориса Полевого.



Открывает фотоальбом. Вот он с Ясиром Арафатом, а вот - с Никитой Хрущевым.



Вот с младшим братом, которого убили нацисты.




А это уже после Второй мировой, 53−й год, тут Глезос в военном суде, в наручниках, приговоренный к смерти.



- И вы улыбатесь перед камерой?

- А что, плакать что ли? Я плачу, когда других ведут на смерть.

- И все вы в этот момент знаете, что приговорены?

- Мы десять дней ожидали исполнения приговора в карцере. А потом нас перевели к другим заключенным - и мы узнали, что произошло. Оказывается, сам глава трибунала, как только было вынесено решение, созвал журналистов, греческих и иностранных, и заявил им: «Я проведу торжественную казнь под звуки труб и барабанов. А если вы мне не верите, пойдите, посмотрите на вырытые для них могилы». И моя мать своими глазами видела мою могилу. Но благодаря этому о приговоре узнали во всем мире, выражались протесты из-за рубежа. Из Советского Союза, из западных стран - из Франции. Де Голь отправил телеграмму, в которой он заявлял, что «невозможно допустить казни первого европейского партизана». Я, конечно, не первый партизан, но де Голь специально так сказал, чтобы спасти меня. Премьер-министры, президенты государств, Архиепископ Кентерберийский. И тогда правительство было вынуждено отменить наш приговор. А тот военный сказал: «Я буду ждать падения этого правительства, и прежде чем к власти придет следующее, я приведу приговор в исполнение». И еще два года, до запрета смертного приговора ООН, мы жили в ожидании казни...А вот я на Андросе. Мне запретили выступать перед избирателями, и я агитирую в автобусе/ А это выборы в моей деревне на острове Наксос — Я решил уйти из парламента и сделать у себя на родине настоящий коммунизм.

— Если вы в России скажете, что смогли где-то построить коммунизм, вам ответят: «Ну-ну».

— Ваша попытка провалилась из-за того, что Ленин совершил одну очень серьезную ошибку. Он обещал русским три вещи. Во-первых, закончить войну. И закончил. Во-вторых, перераспределить землю. И это он тоже выполнил. Третье — отдать власть советам. Он это сделал? Нет. Он отдал власть партии. Народ перестал участвовать в управлении. Сегодня наше правительство тоже не проводит референдумов, не спрашивает людей, чего они хотят. Я решил провести эксперимент, попробовать отдать власть народу — хотя бы в одной деревне с населением в 1100 человек. Я ушел из парламента и отправился к себе на остров Наксос, избрался там и установил прямую демократию, обобществил власть. Я не принимал никаких решений, администрация деревни только выполняла волю народа, каждый голос учитывался. Эксперимент оказался убийственно успешным. Мы открыли университеты, метеостанцию, пять музеев. Но через двенадцать лет центральная власть почувствовала угрозу и нашу деревню переподчинили более крупной административной единице. Вот и судите сами, можно ли такую систему управления применить к целой стране.

Я спрашиваю Глезоса, чем он занимается теперь, когда уже не надо сидеть в тюрьме. Оказывается, за сорок лет на свободе он написал кучу книг, придумал систему предотвращения наводнений и сохранения подземных вод, получил ученые степени в нескольких университетах и издал книгу о языке.

- Однажды я провел шесть месяцев в одиночной камере. И ни сверху, ни снизу, ни в соседних камерах не было ни души. И у меня не было ни книг, ни бумаги, чтобы писать. Лишь раз в месяц мне выдавали листок, чтобы я мог отправить весточку своим родным. И там был охранник, с которым я разговаривал. Вернее, говорил в основном я, а он слушал. Впоследствии я записал наши разговоры и выпустил книгу «Феномен отчуждения языка». Эта книга о том, как язык, наше природное средство общения, становится для нас чем-то чужеродным. Язык - это естественно для людей. Птицы не могут говорить, рыбы не могут говорить, камни не могут говорить, только люди. И при этом язык, наше естественное свойство, используется как инструмент подавления человека.

Профессиональные языковеды не признают лингвистические теории Глезоса - он, например, считает, что не было никакого праиндоевропейского языка, что его придумали немцы. Его рассуждения - это больше поэзия и философия, чем наука. Но поразительно, что наивный деревенский партизан в разговорах с охранникам обсуждал те же самые вопросы, которые в те же шестидесятые годы задавали себе левые французские интеллектуалы - о манипуляциях сознанием, о тоталитарной силе языка. Все то, что легло в основу французских, а потом и греческих студенческих протестов - и опять же, продолжается и по сей день.

- Язык - это инструмент подавления. Например, у нас нет обращения во множественном числе. Этого нет ни у Гомера, ни в средневековом греческом. Это пришло с Запада. Например, когда в школе ученики обращаются к учителю на «Вы». Одна деревенская женщина никак не могла понять, почему к ней обращаются на «Вы», если она одна? Представьте, что мы гребцы на корабле, и мы все представляем единую силу. Или как поющие вместе бурлаки на Волге. Здесь нет приказа одного человека, обращающегося ко множеству: "Делайте". Когда же появляется капитан, он начинает приказывать. Здесь и начинается подавление, появляется повелительное наклонение. Знаете, что сказал король Греции, покидая страну в начале войны? «Мы все будем бороться, а вы можете погибнуть». А сейчас сознанием манипулирует телевидение. Например, я верю в либералим, но не верю в нелиберальную экономику. Я не антиглобалист, но считаю, что надо бороться с глобальным государством. Вот как язык переворачивает все на свете.

Глезос лезет куда-то на верхнюю полку и достает еще одну свою книгу:

- Вот. Это словарь воды. Все, что имеет отношение к воде, в разных языках.

- Почему для вас так важна вода?

- Потому что у на острове у нас ее было мало - серьезно отвечает Глезос - я помню, как в детстве мама давала мне с собой в школу кувшинчик и говорила: "Вот, это тебе на целый день..."








Поцелуй против

В моей гостинице очень легко писать репортаж про анархистов: они здесь покупают пиццу. В любое время дня и ночи достаточно выйти на улицу, и через пять минут тебе заведут какую-нибудь длинную телегу о том, что капиталистическая система больше не работает, возможна или невозможна революция, готовы мы к ней или не готовы и кто поджег банк.

Сейчас пять утра, у меня скоро самолет. Я, зевая, через силу болтаю о политике с адвокатом Антониусом. Он сравнивает Грецию с Таиландом. Через дорогу выстроились полицейские, похожие на водолазов. Они стоят уже пятнадцать минут, напряжение нарастает. Раньше Эксархия была как бы частью университета, в этом районе действовал неписаный закон об экстерриториальности. Но в последнее время, видимо, было принято решение показать анархистам, что они подчиняются тем же законам, что и все. Поэтому каждый день здесь маршируют отряды, на которые «местные» смотрят практически как на немецких оккупантов.

И вот они стоят уже пятнадцать минут. Народ подтягивается, ждет, что будет дальше. Наконец полисмены подходят к одному из столиков, за которым сидят парень с бритыми висками и ирокезом и длинноволосая девушка с голыми плечами. Заметив приближение копов, они начинают демонстративно целоваться. Их насильно разнимают и надевают на парня наручники. Двое полицейских грубо сжимают девушку своими щитами, толкают, держа за шею. Их ведут вниз по улице. Девушка плачет и кричит: «Малакас!» (козлы). Это самое распространенное слово в Греции. А парень смеется. Его не расстреляют и даже не посадят в тюрьму — просто изобьют. Греция — это все-таки Европа.


Tags: greece
Subscribe

  • И еще про выборы

    Вышел в сокращенном виде мой репортажик про то, как в Германии все по-другому с выборами В ресторане «Боннер Штубе», гнезде христианских…

  • Репортеры вдоль границ: МЕДНЫЕ ТРУБЫ

    А вот угадайте, как будет по-сербски "кинематограф": – синематограф; – дикобразина; – биоскоп. Правильный ответ - в сербских заметках…

  • Статья про Боснию

    Вышел мой репортаж про то, что будет, если гопники, хипстеры и кавказцы начнут отрезать друг другу уши и яйца. Причем тут Босния - поймете, если…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments