Yulia Vishnevets (kunstkamera) wrote,
Yulia Vishnevets
kunstkamera

Category:

Статья от аэрофобии

Вышла моя статья от аэрофобии. В процессе излечения получила большое удовольствие.





— Все в порядке. Самолет — самый надежный вид транспорта. Если повезет,я не умру, а только сломаю позвоночник. Говорят, если вжаться в кресло и сгруппироваться, можно выжить. Ветки деревьев смягчат падение. Хорошо было раньше, когда самолеты летали невысоко. А в последней катастрофе погибли все пассажиры и все члены экипажа. Где аварийный выход? Господи, но как он мне поможет в воздухе?! Почему они все-таки не дают парашютов? Люди вокруг спят и читают газеты. Счастливые, они умрут, даже не успев осознать того, что случилось… Какая бессмысленная, а главное, глупая смерть… Зачем, зачем я сюда полезла? Если в этот раз обойдется, я никогда в жизни больше не сяду в эту железную трубу. Больше — никогда.





Это мой поток сознания. Во время каждого полета. Я смотрю в иллюминатор и контролирую работу двигателей. Это попытка хоть как-то привязать к реальности животный ужас, вызванный тем, что меня, живое существо, посадили в летающую машину и с дикой скоростью запустили в противоестественную среду, где облака не сверху, а снизу. Аэропорты кажутся мне лагерями смерти, где тысячи сумасшедших подвергают риску свою жизнь да еще платят за это деньги. Стюардесс я вообще не понимаю — наверное, они все глупые. На взлете у меня начинает колотиться сердце, я цепляюсь руками за ручки кресла и маниакально смотрю в окно, пытаясь углядеть возможные неполадки. На поворотах мне кажется, что мы сейчас перевернемся, а во время турбулентности я на-чинаю стонать и молиться. И главное — во мне живет какое-то странное суеверное убеждение, что именно этот мой страх помогает самолету держаться в воздухе, но стоит мне на секунду перестать бояться — и мы упадем. Именно поэтому я не могу позволить себе расслабиться, выпить алкоголь или успокоительное, почитать книжку — я выполняю свою миссию, делаю что могу, чтобы уберечь нас от неминуемой гибели.




— Вы считаете, мы нормально летим? — спрашиваю я стюардессу на каком-то международном рейсе.
— Конечно нормально! Бывает гораздо хуже. Зис, — тычет она в тележку с едой, — гоуз хиар, — показывает на потолок.
Этот факт меня окончательно добивает, я еще крепче вцепляюсь в кресло и начинаю ждать, когда «зис» полетит «хиар».
Я могла бы вообще не летать, передвигаясь на поездах, кораблях, автостопом. Я так и делала первую половину своей жизни. Но у меня интересная работа и маленькие дети. В Сибирь на поезде — это пять суток туда и пять обратно. Никто из тех, с кем остаются дети, меня не поймет. И я стала летать — с ужасными мучениями, бессонными ночами перед полетом и клятвами, что еще один раз — и все. Перед каждым полетом я набираю в интернете что-то вроде «TУ-154 авиакатастрофа» и, конечно же, нахожу подтверждение своим мрачным предчувствиям. В конце концов я осознала, что это бред, и решила пойти лечиться.




Оказывается, таких, как я, в России около двадцати миллионов. Половина вообще не летает, половина перед полетом напивается. В других странах процент не меньше. В Европе лечение аэрофобии финансируют авиакомпании и аэропорты, потому что вылечившиеся аэрофобы, как правило, начинают летать в три раза больше, чем все остальные. У нас это пока не очень развито, но одна такая клиника все-таки есть.
— Если вы хотите поговорить со специалистом по клаустрофобии, в тональном режиме нажмите один. Если вы страдаете социофобией, нажмите два. При аэрофобии нажмите три.(Следующим номером должна быть, конечно же, ксенофобия.) Для того чтобы поговорить с оператором, нажмите ноль.
Лечение фобий в клинике «Без страха» построено на том, что людей надо как можно больше пугать. Потому что страх — это условный рефлекс, как у собаки Павлова. Если человека много раз подряд поместить в пугающую ситуацию, страх ослабевает, атрофируется и в конце концов сменяется полным равнодушием. Если боишься высоты, поднимайся в сопровождении специалиста на 25-й этаж по открытой лестнице. Один раз,
другой, третий, пока не надоест. Приходишь в ужас от публичных выступлений — надевай очки: там, за стеклами, тебя ждут компьютерные дядьки в костюмах, они кивают виртуальными головами — пожалуйста, выступай. В случае аэрофобии тоже есть специальные очки, в которых видишь трехмерное изображение самолета: смотришь в окно и видишь, как внизу бегут березки. В это время под тобой дрожит стул.
— Оцените свой страх в баллах от ноля до десяти, — говорит психолог Маша. — Ноль — это «ой, какие веселые картинки!», десять — «не могу больше, заберите меня отсюда!». Сейчас насколько страшно?
— Ноль. Мы же не летим.
— А сейчас?
Самолет разгоняется, стул начинает резко подергиваться, как бы скребет колесами взлетную полосу.
— Ну, один.
Виртуальный самолет взлетает. Два. Занимает эшелон. Один. Не надо мне голову морочить, это же не настоящий самолет — даже если я упаду со стула, со мной ничего не случится. Покажите мне что-нибудь действительно страшное.
— Ну хорошо. — Маша включает грозу. — А сейчас?
— Пять.

Неожиданно для себя я замечаю, что мне правда довольно неуютно. Вокруг сверкают молнии, и, хотя эти молнии ненастоящие, мне хочется, чтобы они поскорее кончилось.
— У вас не очень серьезная аэрофобия. С одной девушкой мы десять раз проходили только «рукав», по которому человек попадает в салон самолета. Ее уже трясло. А вы, по-моему, даже немного переигрываете.
— Ничего себе переигрываю! Да вы просто не видели меня
в самолете!
— Практика показывает, что у большинства людей уровень страха на тренажере и в самолете отличается на два-три балла. Пять на тренажере — это семь-восемь в самолете.



Может быть, мой случай и впрямь небезнадежен?

Прежде чем заниматься на тренажерах, надо пройти ликбез — групповой семинар, который проводит Алексей Герваш, израильтянин, русский эмигрант, пилот небольшой авиакомпании, которая возит людей с одного конца его маленькой страны в другой. Лечить людей от аэрофобии — его давнишняя мечта, но реализовать ее в Израиле было невозможно: там в этом бизнесе все ниши уже заняты. А в России Герваш стал первопроходцем.
Леша чуть старше меня, он образованный и обаятельный, у него отлично подвешен язык и хорошее чувство юмора — по стилю поведения и речи он скорее похож не на летчика, а на круглого сияющего бизнес-консультанта или HR-менеджера.



На семинаре нас немного, человек шесть. Пять девушек и один мужик. Все умные, интеллигентные, самостоятельные, как и положено аэрофобам, ведь один из главных мотивов страха – это «в самолете я ничего не контролирую».
— Долгое время я летала каждый месяц и ничего не боялась. Но однажды мне вдруг пришла в голову мысль: «Интересно, а что чувствует человек, когда умирает, падая с большой высоты?» И с тех пор эта мысль не дает мне покоя. Каждый раз в самолете я думаю: какие они, эти последние десять минут?
— А я за две недели до полета начинаю пить, — говорит единственный мужик. — А уж во время полета — просто даже страшно подумать! Столько маленьких сложных деталей, а я-то ничего не контролирую, вдруг что-то сломается? Я потому сюда и пришел — подумал, надо же наконец подумать про здоровье, про печень…
— А у меня еще и клаустрофобия. Когда я попадаю в самолет, меня приводит в ужас, что я не могу оттуда выйти.
— А мне вообще это все непонятно, просто один раз у меня в самолете была паническая атака, и теперь я боюсь, что она повторится.
— А я однажды летела из Питера в Москву на очень страшном самолете. Он был как консервная банка, скрипел и дребезжал. Ну и как теперь не бояться летать?
— Давайте сразу приучаться мыслить фактами, — говорит
Алексей. — Чего именно вы боитесь?
— Что самолет разобьется, — отвечаем мы все, кроме девушки
с панической атакой.
— А почему он разобьется?
— Потому что он старый! Потому что он как консервная банка!
— А если я скажу вам, что средний возраст самолетов, которые разбивались, — шесть лет?
— Ну, так это ж в среднем! А у нас в России…
— Покупают списанные самолеты из Китая и ремонтируют в гараже кувалдой, да? Вам это по телевизору показывали? Вот скажите, какая авиакомпания, по-вашему, более надежна: «Люфтганза» или «Ижевские авиалинии»?
— «Люфтганза», конечно.
— А если я вам скажу, что «Ижевские авиалинии» никогда не разбивались?



Дальше Алексей сообщает нам сведения, которые мы, ленивые и нелюбопытные, и сами давно могли бы почерпнуть в интернете, если бы интересовались чем-то кроме авиакатастроф. Лешин козырь — это магическая цифра «один на десять миллионов» и образ «мухи в сгущенке»: самолет не может просто упасть в воздухе, как муха не может утонуть в сгущенном молоке. Мне от этой метафоры все равно не по себе — так и представляю бедную барахтающуюся муху, которая беспомощно пытается шевелить лапками в ожидании неминуемой смерти.
Леша продолжает рассказывать «общеизвестные вещи, которые мы почему-то отказывались знать раньше». Что давление под крылом выше, чем давление над крылом. Что все системы у этой огромной железной мухи дублированы или даже триплированы. Что самолет, у которого отключены оба двигателя, может планировать до 40 минут — и всегда в нормальной ситуации идет на посадку в режиме малой тяги, то есть практически все равно что без двигателей. Что каждыедве секунды в мире совершают посадку три самолета, что контролем всей гражданской авиации в мире занимаются международные организации ИКАО и ИАТА, а еще куча всяких региональных структур, а еще производители самолетов, которым специальный прибор сообщает данные о любых нарушениях на борту прямо в штаб-квартиру. Что летчики —это люди, которые больше всего на свете любят свою работу и ни за что не откажутся от карьеры в авиации ради стопки водки. Что все пилоты «боингов» сдают обязательные экзамены в Америке. В общем, он клонит к тому, что самолет — это не просто самый безопасный вид транспорта, а самое безопасное место в мире вообще.


— Маленькое упражнение. Назовите хоть одно занятие, которое было бы менее опасно, чем передвижение в самолете. Сон? Тысячи людей в Москве ежегодно умирают во сне. Еда? А сколько людей умирают, подавившись рыбьей костью? Секс? Смерть в момент оргазма — типичное явление в пожилом возрасте. Вы можете умереть, просто сидя у себя дома —от пожара, от утечки газа. И вероятность этого гораздо выше, чем вероятность разбиться в самолете. Когда вы едете в Москве по Третьему кольцу, никто на самом деле не заботится о вашей безопасности: ни ГАИ, ни мэрия Москвы, ни управление делами президента. Разве что производитель автомобиля может слегка вас застраховать при помощи подушек безопасности. Вы хотите стопроцентной безопасности? Нет, я вам ее не дам. Никто не может ее гарантировать. Но именно здесь, в самолете вы максимально приближены к этому состоянию. Потому что в этой системе занято множество людей котоые думают именно об этом – о вашей безопасности.

— И почему они тогда не дают парашютов? — спрашиваю я.
— Ваш вопрос говорит о том, что вы ничего не поняли, — возмущается Леша. Мне становится стыдно. — Ладно, объясняю. Во-первых, потому что почти все катастрофы случаются на взлете или при посадке, когда парашют бесполезен. Вовторых, если самолет все же вдруг начнет падать на эшелоне, что случается, прошу заметить, раз в десять лет, парашют вам ничем не поможет. Если прыгнуть с парашютом на скорости 900 километров в час, его просто разорвет на части, а вы задохнетесь от недостатка кислорода. Но главное: ваш шанс попасть в серьезную авиакатастрофу — один на десять миллионов. Какие парашюты, вы что? Десять миллионов —это чуть меньше, чем население Москвы. Если бы в Москве один человек в год попадал в ДТП, вы стали ездить на машине в окружении двух тракторов «Белорусь», для надежности? Стали бы анализировать, где опаснее ездить — в Северном Бутово или в Южном? Какого цвета и какой марки была эта единственная машина?


Тут мы подходим к следующему пункту. — Леша смотрит на меня. — Роль СМИ в формировании аэрофобии. СМИ интересует что, Юля? Правильно, рейтинг.
— Но…
— Это хлеб журналистов. Новости пишутся так, чтобы на них было больше кликов. «В Подмосковье разбился “мерседес”» — кто это будет читать? А вот «во Внуково совершил аварийную посадку Boeing-767» — о-о-о! Поэтому у васскладывается ощущение, что каждый день с самолетами что-то происходит.
— Ну…
— Возьмите вот хоть это. — Леша берет с полки зеленую книжку с надписью «Аэропорт 2008», обложка оформлена в стиле разбитого стекла с надписью «Ахтунг!». — Ее написал летчик Ершов, я его знаю лично: он, хороший профессиональный пилот советской школы, не смог выучить английский и пересесть на «боинг», вышел на пенсию и стал писать книжки. Ничего криминального в этой книге нет —просто рассказал о работе российской авиации. Но издательство оформило его работу так, чтобы всем стало страшно. Видите, здесь даже написано: «Проносить на борт самолета запрещено». Коллеги-пилоты его как-то спросили: «Василий, ну зачем же вы так?» А он говорит: «Так я и сам не знал, что они такую обложку сделают». Видите, оказывается, это целая издательская серия: «Ахтунг! Метро!»,«Ахтунг! Вокзал!». Рейтинг…


— Но, Леша, неужели ты не согласен с тем, что в России правда бардак и все по-другому?
— Да, в России все по-другому. Западная авиация работает на четком выполнении множества инструкций всеми участниками. А в России все так боятся начальства, что постоянно перестраховываются, даже без необходимости. Например, в России принят обязательный предполетный медосмотр всех пилотов. В Европе он делается только выборочно. Во франкфуртском аэропорту интервал между посадками самолетов пятнадцать секунд, а в Шереметьево — три минуты. Поэтому и случалось вам так долго кружить над Шереметьево в полной уверенности, что вас обманывают и сейчас убьют. Перестраховка. Стремление прикрыть, прошу прощения, свою жопу. Однажды, если помните, Ксения Собчак устроила скандал на борту из-за того, что ей показалось, что пилот пьян. А он просто такой человек — я его знаю лично, — очень медленно разговаривает. Его еще раз проверили — ни грамма алкоголя в крови. В Америке за это арестовали бы Ксению Собчак. А у нас сняли пилота с рейса и отстранили от полетов, мотивируя это тем, что он якобы пережил серьезный стресс.

— А как же информация о том, что у нас дефицит кадров, что у летчиков низкая квалификация и маленькая зарплата?
— Юля, приучайтесь мыслить фактами: если бы в России самолетами управляли идиоты, которые непрерывно бухают и думают только о перерасходе топлива, какой был бы процент авиакатастроф? Подумайте сами. Ну, наверное, один-два самолета в день разбивались бы. Это ведь не так много: один-два в день, да? Но в России случается одна
крупная катастрофа в год.
— Но вот над Донецком…
— Да, именно это и произошло над Донецком. За штурвалом действительно сидел идиот, который думал не о том, как обходить грозу, а том, что украинцы не любят москалей и не дадут нашим эшелон. Кроме того, гроза была аномально высокой, угол атаки был взят слишком сильный, а на месте второго пилота сидел стажер. И случилось то, что бывает раз в десять лет: самолет свалился в штопор. Авиакатастрофа —это всегда сочетание нескольких факторов. Одна проблема или неисправность никогда не бывает причиной катастрофы.

— А как же «Сибирь»? — спрашивает одна из девушек. — Вы помните, самолеты «Сибири» падали один за другим?
— В двух случаях это были теракты. Две шахидки дали взятки охране Домодедова и взорвали самолеты. Иркутск? Какие-то сволочи, опять же, дали взятку службам аэропорта и построили гаражи там, где должна быть мягкая рыхлая почва, в которой самолет в случае чего должен был увязнуть. Да, это ужасно, это огромная трагедия, но при чем тут «Сибирь»? Претензии тут должны быть явно не к авиации…
— Ну хорошо, тогда расскажи мне, как правильно обходить грозы?
— Послушай, ну какая тебе разница? Ты же никогда не разберешься во всех тонкостях авиации. Если я тебе начну рассказывать подробности — почему то, а почему это, — ты начнешь пилотов все время в чем-то подозревать. В небе тысячи возможных ситуаций, и на каждую из них есть решение, прописанное четкими правилами. Ты же не пытаешься лезть в работу хирурга, когда он делает операцию? Тебе же не интересно, как машинист тормозит поезд в метро, верно?



В перерыве между двумя частями семинара я хватаю зеленую книжку и начинаю ее перелистывать — и тут же ловлю на себе строгий взгляд Леши.
— Юля, хочу обратить твое внимание на то, что аэрофобия —это психическое расстройство. Его нужно лечить. Это вообщето серьезно. И если ты действительно хочешь вылечиться, то во время рекомендованного курса тебе нужно руководствоваться только одним источником информации.
Я покорно ставлю книжку на полку, теряясь в догадках, что же там такое чудовищное может быть написано. И что для меня сейчас важнее: вылечиться любой ценой или все-таки проверить то, что говорит Герваш?



Вторая часть семинара — психологическая. У аэрофобии есть две составляющие — рациональная и иррациональная. С рациональной вроде разобрались: один на десять миллионов и муха в сгущенке. А что делать, если понимаешь это и боишься?
— Механизм страха — это гормональная реакция, необходимая для того, чтобы мы правильно вели себя в опасной ситуации. Ваша проблема в том, что у вас этот механизм включается не тогда, когда надо. Потому что вы в несколько тысяч раз переоцениваете риски. Как это работает на уровне химии? Надпочечники вырабатывают адреналин — вы как будто в опасности, вам надо бежать, драться или, наоборот, затаиться. Для этого мышцы должны быть напряжены —вы сжимаете ручки кресла и делаете судорожный вдох: организм запасается кислородом. Сердце начинает биться быстрее, температура тела повышается, вы потеете. Главное, запомните: все это абсолютно здоровый механизм. Бояться самого страха не надо. От страха еще никто никогда не умер, не сошел с ума, не начал вести себя неадекватно. Это, конечно, неприятно, но абсолютно безопасно. И если вы регулярно отказываетесь летать только из-за того, что у вас возникают эти неприятные ощущения, то вы похожи на женщину, которая просит вырезать ей матку, потому что менструация доставляет ей дискомфорт. Радость материнства — это в данном случае аналог свободы передвижения, одна из главных ценностей человека. А месячные — всего лишь здоровый, но иногда неприятный гормональный механизм.
Дальше Леша показывает нам, как блокировать механизм страха, лишая организм избытка кислорода. Для этого надо дышать специальным способом и расслабить мышцы. В принципе, ничего сложного — особенно когда ты на земле.

В тот же вечер я не слушаюсь Лешу и нахожу в интернете книги Ершова. Его фамилия мелькает в Яндексе вперемешку с автором «Конька-Горбунка». Ершов 23 года отлетал на ТУ-154, он влюблен в небо и в эту машину, называет ее своей «птичкой», «ласточкой», он действительно настоящий мастер, способный вырулить любую сложную ситуацию, романтик, любит Хэмингуэя и Астафьева. Он потрясающе красиво описывает, как его крошечный серебристый «конек-горбунок» ловко ныряет в засветки среди гигантских грозовых туч, как члены экипажа в критическую секунду понимают друг друга без слов, как бортмеханик прямо в воздухе тушит пожар двигателя, как командир корабля, гениальный мастер, интуитивно, в одно мгновение принимает единственно верное решение… Аэрофобам это действительно, наверное, читать не стоит. После книг Ершова складывается впечатление, что в самолетах все время что-то ломается и только мастерство опытнейших пилотов спасает ситуацию: «Да довезем мы вас! Довезем куда положено, согласно купленным билетам. И с отказами материальной части — все равно довезем. Довезем через все грозы, через болтанку и обледенение, посадим машину при боковом ветре, при низком коэффициенте сцепления и затормозим вовремя, и постепенно скорость наша уменьшится, и вкатимся на перрон…Вот тогда и подумайте о том, что вас везли — и таки довезли -Мастера, сильные, умелые и выносливые ездовые псы Неба».



Мы с Лешей сейчас полетим на «боинге». Вернее, на тренажере для пилотов, в точности имитирующем кабину «боинга». В эту кабину мы набились впятером: я, Герваш и еще трое аэрофобов — мужик и две девушки. В темноте сияют сотни электрических датчиков. У девушек аэрофобия классическая, у мужика нетипичная: он долгое время по работе имел дело с грузовой авиацией, попал в серьезное происшествие на АН-12, все остались живы, но бортмеханик потерял обе ноги. После этого случая Николай перестал летать. Более того, в его анамнезе — панические атаки, при которых люди избегают тех мест, где медицинская помощь недоступна. Сейчас, на тренажере, он будет вторым пилотом. Алексей даже доверил ему взлет. Мы, три девушки, сбились в кучку сзади и с недоверием наблюдаем за происходящим.




Перед нами силуэты Шереметьево и голубое небо. Все по-взрослому. Леша проверяет чек-лист — по пунктам вслух перечисляет все исходные данные о приборах: аккумулятор, вольтметр, кондиционер, закрылки, те огни, эти огни, одна гидросистема, другая гидросистема… Всего должно быть около ста пунктов, но Леша нас щадит и оставляет около двадцати.
Хотя мы всего лишь сидим в железной коробке на ножках, уже от этих проверок мне становится не по себе. А когда самолет разгоняется, взлетает и начинает разворачиваться, я ощущаю это абсолютно реально: кабина наклоняется назад и вбок, кресло вжимается в спину, а в окне начинают мелькать облака. Леша специально выставил режим сильной турбулентности и боковой ветер — нас трясет и мотает из стороны в сторону абсолютно по-настоящему. Я, сама от себя такого не ожидая, страшно напрягаюсь, тяжело дышу, сжимаюсь в комок.
— Так, теперь плавненько поворачиваем, — говорит Леша второму пилоту. — А сейчас мы отключим оба двигателя, и вы увидите, что будет тогда с самолетом.



— Николай! — задыхаясь, обращаюсь я ко второму пилоту с нетипичной аэрофобией. — А вы вообще… когда-нибудь…управляли самолетом?
— Ну, было пару раз, дали порулить на эшелоне.
— А как это вам доверили?
— Ну, так это ж Россия!
— Леша, — кричу я, — ты это слышал?
— Ну и что, ну слышал, — недовольно ворчит Леша. — Кто-то кому-то когда-то, одна бабка сказала, сто лет назад, да еще в грузовом самолете, да еще неизвестно, правда это или нет…У тебя опять мышление аэрофоба, ты мыслишь эмоциями…Ты сейчас не этим занимайся, а делай то, что я тебе говорил —дыши и расслабляйся.
Тут вдруг происходит странная вещь. Наш самолет останавливается. Просто зависает в воздухе. Двигатели умолкают, и в тишине я вижу, как по небу бегает курсор компьютерной мышки. Та-ра-ра-рам — раздается знакомый звук. И на экране появляется заставка Windows 95.
— Ну что поделаешь, зависли, — вздыхает Леша. — Это в настоящем «боинге» два бортовых компьютера, никак не связанных между собой, а здесь — обычный виндовый софт…Леша вылезает из кабины и идет исправлять неполадки.




Этот сбой неожиданно оказывает на меня сильный терапевтический эффект. С этого момента мне уже совсем не страшно. Я понимаю, что я всего лишь в симуляторе, нет, в симулякре. И значит, мой страх — тоже симулякр.
Мы делаем еще несколько кругов над Шереметьево, снижаемся, совершаем посадку, апплодируем.
— Ну, вы идите, — прощается Герваш, — а я здесь еще немного полетаю, потренируюсь…
— А можно с тобой, еще разок, за бесплатно?
— Хорошо, садись, но при условии, что ты не будешь фотографировать и отвлекать меня вопросами.



Мы опять садимся в симулякр.
— Сейчас мы, скорее всего, разобьемся, — предупреждает Леша сразу после взлета.
— Ой, почему?
— Потому что я отключил автопилот и поставил плохую видимость. Именно такие ситуации постоянно отрабатывают летчики на тренажерах. Кроме того, конкретно у этого симулятора — так уж получилось — сегодня не работают педали, которыми пилот подруливает на низких скоростях. Посмотри, кстати, как хорошо у «боинга» продуманы эти педали: они не сплошные, а в крупную сетку. Потому что однажды у одного пилота упала на пол банка кока-колы, а он этого не заметил…
Мы кружимся в ночном темном небе над Шереметьево. Внизу то появляются, то пропадают какие-то мерцающие огоньки. Я молчу и пытаюсь как могу выполнять функции второго пилота — слежу за скоростью, чтобы она не была слишком низкой. С первого раза совершить посадку не удается —Леша уходит на второй круг.
— Надо будет — уйдем и на третий, и на четвертый… Высота принятия решения — 150 метров. Эх, полосу вообще не видно… Вот тут бы, конечно, пригодились педали.
— Don’t sink, — командует механический мужчина где-то в ночном небе. — Не проваливайся!
Тут до меня постепенно, на мышечном и рефлекторном уровне, доходит простая авиационная истина: чем выше, тем лучше, тем больше пространства для маневра. Снижаемся — я напрягаюсь. Поднимаемся — я успокаиваюсь. Вот и третья попытка выйти на глиссаду, похоже, не удается.
Мы уже на высоте 200 метров.
— Ладно, хватит.
Бабах!
За окном начинают бегать розовые и золотые звездочки.
— Что, разбились?
— Конечно. Так вот учти, что такого в авиации не бывает никогда. Вот тебе, пожалуйста, сочетание нескольких факторов. Во-первых, это не мой тип самолета, его я досконально не знаю. Во-вторых, отключены оба автопилота. В-третьих, экстремально плохие погодные условия и видимость. В-четвер тых, педали — с такими неисправностями мы бы просто никогда не полетели. Ну и, наконец, второй пилот не слишком-то мне помогал…
— Ну а теперь покажи мне нормальный, хороший вариант.
— Ладно, теперь будем садиться с автопилотом. Когда тебе
лететь-то?
— Завтра.
— Переживаешь перед полетом?
— Нет.
Тут я с удивлением понимаю, что я не просто ободряю себя.
Я говорю правду. Почти.



В общей сложности я провела в симулякре часа четыре и совсем перестала бояться. На следующий день, вооружившись своим новым опытом, я лечу в командировку в Череповец на советском самолете ЯК-40. Он крошечный, размером с маршрутку —раньше я и близко не подошла бы к этой штуковине. Сейчас у меня хорошее настроение, я в легком возбуждении, как перед сложным экзаменом, к которому долго готовишься. Полет прошел на удивление гладко. Как только мы оказались достаточно высоко над землей, я вообще абсолютно успокоилась. В том же самолете летела группа иностранцев, и у одной женщины явно была аэрофобия: она трагически закрывала глаза, и на лице у нее был написан страх перед «гроссе руссише авиация». Это меня веселило и очень поддерживало. В крошечном аэропорту Череповца на летном поле я увидела, как идут под руку бортпроводница и пилот нашего рейса — гордые, трогательные, советские, как в фильме «Мимино».
Я звоню Леше и докладываю, что все хорошо.

Но на обратном пути меня опять накрыло. Я даже могу сказать, в какой момент. Стюардесса запретила мне фотографировать, мотивировав это тем, что в одном самолете с нами летит директор авиакомпании. Казалось бы, что тут плохого — наоборот, лишний аргумент в пользу надежности. Но тут мой параноидальный мозг проявил фантастическую изобретательность.



«Если с нами летит директор, — подумал мой мозг — то наверняка летчики, опасаясь штрафов и увольнений, не стали задерживать рейс, чтобы лишний раз проверить какую-нибудь неисправную деталь». В подтверждение моей проницательной логике самолет начало слегка потряхивать. «Ну вот, — подумала я, — конечно!» А дальше все пошло как по маслу: «Леша говорил, что для авиакатастрофы нужно несколько факторов. Вот пожалуйста: плохие погодные условия, ночь — раз. Директор в самолете — два. Ошибка пилотов — а, разумеется, они совершили ошибку, раз полетели с неисправностью, — три». И когда на подходе к Внуково начался снегопад — а про снегопад Леша ничего не говорил, — я вообще впала в панику и шизофрению. Во мне как бы спорили два человека:
— Один на десять миллионов!
— Директор!
— Муха в сгущенке!
— Снегопад!
— Дышать и расслабляться!
— Некогда!
— Спасибо, ребята, отличный был полет. — Директор пожимает руку пилотам.
Тут до меня дошел весь абсурд моей логики, и я начала ржать. Ладно, будем считать, что вылечилась.




Леша говорит, что теперь мне надо как можно больше летать и не делать таких ошибок. Надо контролировать не самолет, а себя, говорит он. И если хоть один раз откажешься от полета из страха, аэрофобия вернется.

А вечером, уже постфактум, я узнаю, что сценарий, который я придумала, оказывается, однажды уже был трагически реализован. Точно такой же ЯК-40 того же самого вологодского авиапарка, летевший из Шереметьева в Киев, разбился именно из-за того, что пилоты поторопились: вылетели, не дождавшись, пока самолет обработают противообледеняющий жидкостью. Именно потому, что там летела важная шишка – глава компании «Альянс» Зия Бажаев. Как я потом узнала, это была довольно громкая катастрофа. Даже обсуждалась версия теракта или покушения, но в конце концов комиссия пришла к выводу, что виной всему была поспешность пилотов. Но такое бывает очень редко. В России - один раз в год.


Аэрофобия в картинках
Tags: airport, article
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 47 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →