Yulia Vishnevets (kunstkamera) wrote,
Yulia Vishnevets
kunstkamera

Categories:

Статья про Чечню

"Further war is not pleasing to God” – A visit to the Chechen mountain schools

Чечня еще недавно была территорией смешения множества идеологий. До восемнадцатого века главной силой здесь были адаты, суды старейшин, регулирующие отношения горцев сложной системой сдержек и противовесов. Потом суфии принесли в Чечню ислам в его эзотерической разновидности. В девятнадцатом веке возникла Россия с ее имперской идеологией, а в двадцатом добавился еще коммунизм. В девяностые годы, на фоне сепаратизма, многие чеченцы стали приверженцами ислама в его ортодоксальной форме. Но в результате войн и нынешнего "восстановления мирной жизни" Чечня оказалась почти полностью деидеологизирована - главной проблемой людей стало выживание и минимальное сохранение собственного достоинства. Можно ли еще в Чечне вообще говорить о каких-либо убеждениях? Где еще стоит искать осмысленность? Я пыталась ее почувствовать в чеченских школах, в местах мусульманских святынь и в немногих сохранивших свою генетическую память горных селах.





От сочетания кавказского гостеприимства с исламским чувствуешь себя порой крайне неловко: здесь какие-то совсем уж утонченные правила. Например, все чеченцы считают своим долгом вымыть гостю обувь: и непонятно, что делать, то ли благодарить, то ли извиняться, то ли вопринимать как должное. Чеченец всегда постарается выполнить любую твою просьбу, но что он при этом реально чувствует - возможно, страх, неловкость или сомнение - приходится догадываться по нюансам интонации или вообще не догадываться. Вообще в Чечне в голове все время работает незримый вольтметр, оценивающий напряженность ситуации. От этого очень устаешь: Можно ли сфотографировать? Можно ли покурить в присутствии этих людей? Можно ли об этом спросить? Все время приходится себя контролировать, а это, как известно, гораздо хуже, чем когда тебя контролирует кто-то другой. И наоборот: чувствуется, что у людей, с которыми ты разговариваешь, в голове работает тот же приборчик. Например, в одной школе, которая находится на горе, завуч сказал, что село было важной стратегической точкой и военные этим пользовались. "Как пользовались?" - автоматически переспросила я. Он посмотрел на меня каким-то странным взглядом, воцарилось тяжелое молчание, которое кто-то прекратил следующим вопросом. Как потом выяснилось, у этого завуча брат был боевиком, а другого брата посадили за пособничество. Отец их после этого умер от инфаркта. Потом в конце разговора завуч сказал: "Спасибо вам большое, хоть вы и русские. Я понимаю, что у каждого народа есть разные люди, и хорошие, и плохие, но что было, то не перечеркнешь". Он, видимо, собирался по-другому расставить акценты, но получилось так. Впрочем, это был единственный случай такой откровенности.

В Чечню можно ездить по-разному: можно договориться с милицией, можно попросить машину у военных, можно, в конце концов, купить билет и поехать самому - но и в этом случае журналист, скорее всего, "обрастает" проводниками. В зависимости от того, с кем ты ездишь, складывается то или иное впечатление о чеченской действительности - оптический инструмент влияет на картинку. Я ездила с правозащитниками из Комитета помощи беженцам "Гражданское Содействие". Они исследовали школы в рамках гуманитарной программы. Нужно было понять, какие школы больше всего нуждаются в помощи и в какой. Нашими проводниками были сотрудники чеченских отделений "Мемориала", у них мы и жили. Все они очень симпатичные люди, давно работающие в горных районах. Идрис из Аргуна - веселый и несуразный, ни про кого не говорит плохо, работает координатором медицинской программы: разыскивает в своем регионе тяжело больных людей и распределяет средства на их лечение, при необходимости отправляет самих больных лечиться в Москву. Шамиль из Грозного - серьезный молодой аскет, собирает информацию о правонарушениях и вообще о состоянии дел в разных районах Чечни. Родителя Шамиля погибли во время войны, братья и сестры уехали в Ингушетию, теперь он живет один в большом холодном доме, единственным украшением которого являются расклеенные по стенам желтые карточки с английскими словами. Хасан из Гудермеса - мягкий, интеллигентный, переживающий за всех. Всю войну он провел здесь, и, хотя его самого судьба пощадила, увиденное и услышанное травмировало его почти как личный опыт. "Будем притворяться, как будто ничего не было," - с печальной улыбкой говорит Хасан. Всех их объединяет не только безоговорочное желание оказывать помощь, но и реальная способность это делать - в общей обстановке страха и абсурда это очень важная мотивация оставаться в Чечне. Люди, разумеется, доверяют им больше, чем военным или чиновникам, готовы рассказывать о своих проблемах - что дало мне возможность увидеть очень много чеченских школ, поговорить с массой чеченцев, побывать в десятке разрушенных горных сел.

Мы ездили очень быстро, почти нигде не задерживаясь. Как правило, у нас еще были провожатые из местной администрации или РОНО. По вечерам они заставляли нас пить чай. Вернее, мы как будто случайно оказывались возле дома нашего проводника. Я заметила, что чеченцы живут в подавляющем большинстве случаев на удивление одинаково. Везде до блеска вылизанные полы, вычищенные ковры, аккуратные ряды ботинок у крыльца. "К чаю" полагается много всякой еды, в том числе курица с картошкой - блюдо, приготовленное всегда одним и тем же способом. Когда два раза подряд видишь эту курицу, эти ковры и традиционную кавказскую люльку, накрытую точно таким же покрывалом, - но все это в чуть-чуть иной планировке - возникает ощущение, что пространство искривляется. Правозащитники каждый раз отчаянно протестовали, не хотели ездить по Чечне поздно вечером; впрочем, нас не раз звали остаться на ночь, но об этом и речи быть не могло - каждый раз мы возвращались в город, где нас ждал очередной "чай".

За четыре дня мы посмотрели 22 школы в четырех горных районах. Это очень много. Почти все школы в итоге слились у меня в голове в одно холодное помещение с сине-белыми стенами, украшенными многочисленными портретами Кадырова и его же афоризмами. Кто это все вешает? "А попробуй не повесь!" - отвечают директора. Но все равно непонятно, почему даже восстановленные после войны здания имеют такой непрошибаемо-советский вид: что стоило, казалось бы, покрасить стены в другой цвет. Среди этих школ были и образцово-показательные, с ремонтом и детской площадкой, и совсем унылые, где жизнь еле теплится. Почти везде жалуются на нехватку кадров: "Было бы жилье, учителя сюда бы поехали - говорят в РОНО. - Вон Кадыров, говорят, привез в свой Центорой русских учителей, сделал им зарплату 15 тысяч, охрану приставил, они работают. А у нас ставка - две-три тысячи в месяц". Часто случается так, что один учитель ведет уроки одновременно в двух классах: даст задание одним ученикам - и идет к другим. Иностранный язык почти во всех школах - арабский. Преподаватель арабского, как правило, ведет факультативы по корану и уроки этики, на которых рассказывает детям о чеченских традициях. В одной из школ Веденского района имам собственными руками сложил печку. В некоторых чеченских школах есть психологи - и, как правило, они реально занимаются с детьми.

Еще почему-то все говорят про ремонт спортзала: казалось бы, зачем бегать в душном помещении, когда вокруг такие прекрасные просторы, но нет - подросткам некуда девать энергию, говорят учителя, нужен спортинвентарь. Кроме того, зима в горах не теплее, чем в России. Оказывается, для чеченцев спорт вообще очень важен, особенно вольная борьба.

Кое-где остаются проблемы с электричеством: жители села Кенхи гордятся тем, что провели его уже в 1987 году. Этого они добились, лишь написав письмо на адрес мавзолея Ленина. В соседних же селах электричество появилось всего пару лет назад.

Вот, пожалуй, и все отличия от среднестатистической российской школы. Впрочем, ситуация в разных населенных пунктах неодинаковая, многое зависит от состояния села и готовности сельчан строить здесь новую жизнь. Например, в селе Ушкалой школа с трудом умещается в маленький домик учителя, а в соседнем селе, всего в паре километров отсюда, есть огромное здание, оснащенное дюжиной компьютеров - но учиться некому: почти все жители с детьми уехали на равнину. Директор школы, пожилая усталая женщина с потухшим взглядом, рассказывает, как ученица школы погибла от осколка, как они занимались в армейских палатках, как ее, директора, водили на расстрел, а дети увязались за ней - «Они плакали, цеплялись за юбку, а я говорю: не бойтесь, сейчас дядя салют покажет». Только по доброй воле какого-то командующего всех отпустили. Я вспоминаю последнюю фразу изложения, которое видела в тетрадке одной чеченской девочки: "И Пугачев оставил Гринева в покое". Мы пытаемся выяснить у директора, чем можно помочь этой школе. "Да ничего не нужно. Загородку поставьте железную, а то нашу изгородь из дерева коровы опрокидывают".



Маленькая школа семейного типа

Дорога в Ножай-юртовский район, часть федеральной трассы Баку-Ростов, сначала идет по плоской, как газон, равнине. Вдоль обочины то и дело попадаются группы молодых людей с большими черными пакетами. В основном это девушки в платках и коротких юбках. Ковыляя на шпильках по зеленому простору, они аккуратно складывают в мешки мусор и элегантными движениями вытряхивают его в большие дымящиеся кучи. "Субботник, - объясняет мне Идрис - завтра день конституции Чечни, годовщина референдума". Впрочем, такие мусорные процессии я наблюдала и задолго до дня референдума, и после него. Для меня запах Чечни - это запах горящего мусора. Такое ощущение, что в этой республике перманентный субботник.

"Детей отпустили на субботник," - так нам в этот день говорили почти в каждой школе. В селе Гансолчу, впрочем, про это как-то забыли, дети учатся как ни в чем не бывало. Здесь вообще больше уделяется внимания частной жизни, чем государственной. Вся семья директора так или иначе здесь: его жена и старший сын - студент-заочник - преподают математику, младший сын здесь учится, дочка заканчивает одиннадцатый класс, наверняка тоже рано или поздно окажется здесь. Вместо страшного электрического звонка здесь вполне себе благозвучный колокольчик. К семейной атмосфере располагает и планировка школьного здания: два крошечных корпуса, в одном учительская, в другом - два класса, разделенных перегородками еще на две части. Здесь же живет сторож, он хозяин этих двух домиков. "Аренда стоит три тысячи в месяц, эти деньги должно платить РОНО, но уже два года не платит. Но он нас не выгонит, потому что тогда потеряет работу сторожа - а это все-таки две тысячи в месяц," - говорит директор школы Зелимхан Джабаев.

Старое здание школы, как и большинство домов в селе, полностью разрушено. В 2002 году, после того как в одну ночь убили старика-директора и школьного сторожа, Гансолчу покинули сразу шестнадцать семей. В скором времени уехали и все остальные. Село пустовало восемь месяцев. За это время были разрушены и те дома, которые хозяева оставляли целыми. Одни считают, что военные обстреливали военные пустое село, чтобы никто не вернулся, другие - что они просто растащили дома на стройматериалы. "У нас был старик, он очень не хотел уезжать, уехал самый последний, плакал, - рассказывает жена директора Есита, - потом на равнине всех нашел, уговаривал вернуться. Он был очень хороший человек, его везде принимали. Мы жили в гудермесском районе. Там все скучали, работали только женщины. А Ахмад Кадыров как раз пообещал, что будет помогать возвращаться в горы. Этот старик всех собрал, поехали в администрацию и попросили, чтобы нам выделили батальон охранять село. И мы поехали обратно. Этот старик, когда увидел, что его дом разрушен, сразу слег с сердечной недостаточностью и через два дня умер".

С возвращением беженцев в горы ситуация, как я поняла из слов социальных работников, двоякая: государство, с одной стороны, вроде бы хочет, чтобы люди опять стали жить в горах, с другой стороны, это не выгодно военным, которые хотят полностью контролировать обстановку в этих районах. Для людей этот выбор тоже неоднозначный: многие, как этот старик, хотят вернуться. Вайнахи ведь очень сильно привязаны к своим селам, веками хоронят всех представителей тейпа на одном и том же кладбище, даже если оно находится за пределами Чечни. Горцы чувствуют себя на равнине настоящими беженцами, при том что они не выезжали за пределы республики и поэтому не могут претендовать на помощь, которая так или иначе предлагается беженцам.

В то же время в горах жить страшно, особенно молодым мужчинам. Почти в каждом селе можно услышать, как люди в масках ночью забрали того или иного жителя и увезли в неизвестном направлении. Кого-то убивают, кого-то долго допрашивают и отпускают полуживого, кто-то пропадает совсем. Почти все проходят через унижения. Логика этих арестов произвольная - доносы, признания под пытками - любая информация, так или иначе попавшая в кадыровскую базу данных. Мотивом может быть и личная месть. Ситуация осложняется еще тем, что огромная часть кадыровцев - это легализовавшиеся боевики. "Это логика 37 года, - говорит Лена Буртина из гуманитарной программы, - может быть, и есть какие-то рациональные объяснения каждого ареста, но главное - поддерживать атмосферу страха. Сейчас можно многое: судиться с федеральными войсками, жаловаться на администрацию - но сказать хотя бы слово против Кадырова опасно для жизни".

На равнине в этом смысле жизнь спокойнее, особенно в городе - там нет боевиков, там проще "раствориться" в массе. Поэтому беженцы, как правило, связывают с горами прошлое, но не будущее. Например, Зелимхан и Есита живут в горах, но дом для детей строят на равнине - в горах, говорят они, всегда будет опаснее, хотя здесь конечно, никогда не умрешь с голоду. Наколько я поняла из статистики "мемориальцев", определенно настроена на возвращение в горы только четверть прежнего населения. Но это, видимо, люди с убеждениями. Мы проезжали село, где нет вообще ничего - только с трудом можно угадывать, где стояли дома - и все же бывшие жители хотят вернуться именно к этим пустующим холмам. Многое зависит от того, удастся ли человеку получить компенсацию за разрушенное жилье: как правило, поданные бумаги лежат в администрации много месяцев, а потом обнаруживается, что они потерялись. Документы находятся только после того, как человек пообещает поделиться своей компенсацией. "Откат" составляет от 30 до 50 процентов. Эти деньги идут по цепочке наверх. В очень редких случаях, когда село разрушено полностью, его глава может отстоять для жителей все сто процентов - 350 тысяч рублей. Многие предпочитают построить на эти деньги дом на равнине, но там уже возникают проблемы с земельными участками - их тоже приходится получать за взятку.

"Когда вернулись, сначала ходили по тропам за скотиной, боялись мин", - продолжает директор школы в Гансолчу. Все школьники в Чечне научены противоминным правилам - в каждой школе висят плакаты с собачками и ежиками, которые остерегаются незнакомых предметов. Но далеко в лес все-таки стараются не уходить, даже дрова заготавливают рядом с домом. За черемшой ходят группами - если кто-то подорвется, другие вынесут.

В школе 72 ученика - занятия проходят в три смены. В школе нет учителей химии, физики и русского языка. Эти предметы ведут другие преподаватели. "Как же так? Они же этого не знают... - Ничего, прочитает учебник, расскажет детям". Директор дает уроки информатики на единственном в школе компьютере, кроме того, ведет уроки труда и физкультуры. Мальчиков до шестого класса он обучает навыкам земледелия, с седьмого по девятый - строительному делу, а в старших классах - вождению своего собственного автомобиля. Иностранного языка нет. "Раньше был учитель арабского, но его арестовали. Потом отпустили, но он уже сюда не вернулся". Питание здесь, как и в большинстве чеченских школ, гуманитарное - от организации "World Vision". Кашу варят в учительской на электроплитке. Раньше готовили на молоке - как нетрудно догадаться, тоже директорском, но недавно Зелимхан продал своих коров, поэтому каша на молоке возникает в школе только эпизодически. Над плиткой на стене висит зеркало, а над ним - трогательная надпись: «Учитель! Посмотри на себя. Улыбнись! И иди на урок».

Насколько я поняла, в традиционном чеченском обществе школа - это не антитеза семьи, а как бы ее продолжение. Здесь нет проблем с дисциплиной, учителей здесь вообще слушаются, они уважаемые в селе люди. При моем появлении дети неизменно встают, это меня каждый раз коробит - но дети здесь вообще встают в присутствии старших. С другой стороны, и к детям здесь, как везде на Кавказе, отношение другое - их редко наказывают, стараются выполнять их желания. В хорошем, но очень редком традиционном варианте, как в Гансолчу, чеченская школа - это нечто вроде факультативного клуба, где взрослые учат детей тому, что умеют сами.






Определение травмы

- Травмой называется повреждение тканей, вызванное факторами окружающей среды... различают травмы механические, термические... открытые... и закрытые...

- Хорошо, Ваха, кто еще хочет задать вопрос? Аза, задавай вопрос.

- Что такое антисептик?

- Антисептик - способ химического и биологического обеззараживания ран. Антисептика предотвращает попадание микробов в рану.

- Хорошо. Аза, иди к доске. Аслан, задавай вопрос.

- Что такое травма?

- Травма... называет... провеждени...вызва...

- Плохо выучил, садись. Кто еще скажет, что такое травма?


И так до конца урока. Это, как нетрудно догадаться, ОБЖ. Ребенок, стоящий у доски, как будто парализован. Лицо у него такое, что, кажется, ему самому сейчас понадобится "антисептика". С первой парты ему шепчут звуки, он пытается угадать, как должно прозвучать слово. Притом что именно эти дети, 13-14 лет, скорее всего, не понаслышке знают, что такое травма и антисептик.

Это в старших классах. В младших все понятнее и веселее. Вот, например, урок природоведения. Учительница, на вид лет 50, сверкая золотыми зубами, ходит между рядами, за ее юбку держится четырехлетняя дочка. Топится печка, на ней греется ведро с водой для мытья полов. Ученица открывает книгу, в которой большими буквами написано: "Человек - разумное существо". "Мы знаем много разных животных. Корову, козу, зайчика, волка, тигра". Пауза. Переводим на чеченский. Черырехлетней малышке надоело стоять за спиной матери, она подсаживается к кому-то за парту, показывает мне язык и принимается рисовать. "Корову - правильно, зайчик - что такое зайчик? Хорошо". Читаем дальше: "Но есть среди них и такое животное, детеныш которого играет, как котята, любит печенье и мороженое. Но когда он вырастет, он выучит математику, научится водить машину..." Перевод.

Фактически почти все занятия в первых трех классах - это уроки русского языка, дети его ведь совсем не знают. Да и чему там учиться в первых трех классах - там же, насколько я помню, одна ерунда. Но вместе с элементарным словарным запасом дети усваивают чужие для них аксиомы, стиль мышления и систему абстрактного знания: "Человек - разумное существо", "Волга впадает в Каспийское море", "Математика - царица всех наук", ну и так далее. Впрочем, на унификацию учителя все равно жалуются: «Учебники есть, но они непонятные». Похоже, им лучше подошли бы старые учебники для советских национальных школ, где программа была выстроена с учетом того, что дети учатся на неродном языке.





"Не поймут по-русски - скажем по-чеченски, потом опять по-русски. Если встретишь ребенка в селе, скажешь: "Доброе утро. Как дела?" Стараемся по-русски. Им же самим это нужно, им же... жить..." - смущенно признается директриса школы села Химой Шаройского района. Школа занимает половину жилого дома - во второй половине живут хозяева, сдающие в аренду два класса. В одном из них, съежившись и уставившись в парту от мучительного чувства общего внимания, сидит единственная тринадцатилетняя девочка. "Вторая смена - остальные заболели," - объясняет директриса. Сейчас она занимается с девочкой математикой. На вид они ровесницы; прожившая много лет в Ростове 25-летняя директриса в кокетливой джинсовой юбке иногда кажется даже моложе, чем зажатый сельский подросток в платке.

Из трехсот жителей села 125 - сотрудники РОВД. Даже женщины здесь носят милицейскую форму, на голове платок, а на шее - галстук. В горных районах вообще очень много разных военных - РОВД, ГРУ, подразделение охраны Кадырова, бальоны "Восток" и "Юг". Даже сами чеченцы, как правило, не могут точно сказать, как называется военная часть, стоящая у них под боком. Сначала БТРы и домики из песка вызывали у меня нездоровый журналистский интерес, потом я просто перестала обращать на них внимание, как и на все время встречающиеся руины зданий и гигантские портреты обоих Кадыровых.

В этой школе всего 17 человек. В близлежащих селах, как нам сообщили в РОНО, примерно по столько же. В соседнем селе Кири школу два месяца назад пришлось временно закрыть. После того, как одного из жителей ночью похитили, все его родственники очень быстро собрали вещи и уехали на равнину. В итоге из восьми детей школьного возраста в селе осталось двое. Одного из них я, кажется, видела. Впрочем, может быть, он еще дошкольник - кавказские дети вообще с рождения кажутся семилетними. Стоя на крыльце огромного деревянного дома, он размахивал игрушечным пистолетом и кричал мне "Стоять!"

Наш шофер случайно оказался уроженцем этого села и двоюродным братом похищенного. "Он вообще в Кири уже давно не жил, работал в городе, в ГРУ, а сюда приехал уже как бы в гости. Тут пришли за его племянником, он решил вступиться, давайте, говорит, разберемся, я тоже военный. В конце концов его забрали, а племянника оставили". По словам Аюба, такие истории стали случаться сплошь и рядом после окончания войны. "Во время войны было спокойнее - здесь стояла военная часть, мы помогали друг другу, нас не бомбили. А когда федералы ушли, начались вот эти аресты. Допрашивают, что знаешь про боевиков, кого можешь назвать. Хуже всего, когда человек совсем пропадает и его даже нельзя похоронить. Я хоть и отсюда, но буду жить в городе, там этого почти нет".

На самом деле, формально можно придраться почти к любому горцу. Почти все они в какой-то момент так или иначе имели дело с боевиками. У многих это родственники, кто-то пустил переночевать, кто-то давал им еду. Правоверный чеченец, вообще говоря, должен принять любого - тем более трудно отказать человеку с оружием. "Мы были между двух огней, - говорят беженцы из горных сел, - утром приходили боевики, вечером - федералы". Нетрудно догадаться, что на уроках истории тема российско-чеченских отношений здесь вообще не затрагивается. "Я боюсь что-то сказать, - говорит учительница истории в селе Харачой, одном из самых напряженных в Веденском районе, - У многих детей здесь погибли родители, у кого-то ушли к боевикам. Рассказываю только то, что по программе в учебнике: тогда-то были такие-то военные действия там-то. А если я скажу что-то больше, меня могут не так понять".

Вечером в Гудермесе смотрю чеченские новости. Бледный молодой человек в очках неуверенно лепечет что-то о компенсациях для жертв сталинских репрессий: "Пособие в размере 200 рублей с сегодняшнего дня повышено до 240". Новость иллюстируется синхроном толстого усатого чиновника и многочисленными съемками нескольких отстроенных улиц Грозного. Следующий сюжет - о том, что Чечня на первом месте в России по рождаемости (это, кстати, правда). В кадре в большом актовом зале армия женщин с грудными детьми слушает про открывшиеся им возможности. В интонации ведущего я чувствую ту же запутанность и неуверенность, которая была у мальчика, плохо подготовившего урок про травмы. Хотя для этого диктора русский язык, казалось бы, не иностранный. Следующая новость - про зарезанного барана. То ли Рамзан Кадыров его зарезал в честь дня конституции, то ли кто-то еще. "Такие акции прошли сегодня по всей Чечне," - бодро отчитывается корреспондентка. Она хорошо выучила урок. Кончается все, натурально, я точно помню, словами "строить светлое будущее общими усилиями".






Первый день каникул.

Каникулы в Чечне начались на день раньше - в честь годовщины референдума школьников распустили. В некоторых селах они почему-то отмечают недавно принятую конституцию общим кормлением птиц. В этот освободившийся день я набралась смелости и попросила Идриса отвезти меня в село Гуни Веденского района - мы проезжали его поздно вечером, это очень красивое место, к тому же там находится мусульманская святыня - могила матери чеченского суфия Кунта-Хаджи. Идрис долго переживал, колебался, сказал, что по слухам в тех местах на днях опять были "лесники", но я, страшно устав быть вежливой, упорно делала вид, что не понимаю намеков и всю ответственность перекладывала на него - скажешь "нет" - значит нет. В конце концов он согласился - с условием, что я надену платок и длинную юбку. Для надежности Идрис взял с собой жену: "С двумя женщинами меня никто не тронет, если что, скажем, что ты наша дочка".

По дороге встречаем нескольких подростков, идущих вдоль дороги с палками. "Вот, уже началось, - комментирует Идрис. Летом бывает по семь тысяч паломников. Вот такая очередь из машин выстраивается! Хотя по правилам надо ходить пешком. Такого паломника в Чечне везде примут, они месяц-два идут пешком, всегда получают ночлег и помощь". Приближаясь к святыне, я нацепила платок, но, как потом выяснилось, неправильно: нужно было по-старушечьи завязать его под подбородком. В марте святое место еще почти пусто: я вижу огромное кладбище на туманной горе, среди могил вереницей ходит десяток старушек в белых платках. Они исполняют какие-то песнопения и хлопают в ладоши. Это, насколько я понимаю, зикр - но какой-то облегченный. По идее суфий должен доводить себя плясками до экстаза и изнеможения. Совершив несколько кругов возле самой главной гробницы, бабушки, пятясь, спускаются с горы, садятся в маршрутки с зеленым флажком и уезжают.

У меня возникает естественный вопрос, почему люди поклоняются Хеде, матери знаменитого шейха, где же его собственная могила? Оказалось, погиб в русской тюрьме. Впрочем, чеченцы в это не верят: "Он еще живой!" В этих местах бытует легенда, что Кунта-Хаджи бродит по Чечне и, как русский Николай Чудотворец, является людям в трудную минуту. Рассказывают, что его видели во время бомбежек и спецопераций.

Гуни, Марзоймох, Первомайское и Мириди - пучок сел, объединенных общей администрацией и причастностью к святыне суфиев. Всего здесь насчитывается около двух тысяч жителей. Хотя большая часть не является практикующими суфиями и побаивается подойти близко к совершающим зикр, здесь все пропитано личностью Кунта-Хаджи. "Они гунийские!" - с гордостью говорит о шейхе и его семье глава администрации. Мне показывают дом, в котором жил знаменитый святой. "В советские времена туда хотел зайти один КГБшник, - рассказывают мне, - Мне кажется, говорит, там кто-то живет. Ему тогдашний глава говорит, не надо, в этот дом уже сто лет люди не заходят. А он пойду и все. Зашли они, а тут из угла вылетела птица и их оглушила".



Этот Ахмет Кунта-Хаджи Кишиев, как я потом выяснила, был самым последовательным мусульманским пацифистом. Он появился в ситуации, чем-то напоминающей сегодняшнюю - на исходе кавказской войны, когда чеченский народ был на грани полного физического истребления. Глава тогдашнего исламского государства Шамиль настаивал на продолжении борьбы до последнего чеченца. Пастух из села Илсхан-юрт Ахмет Кишиев предложил единственную жизнеспособную альтернативу: принять грустную и несправедливую реальность с целью физического и духовного сохранения себя: "Мы из-за систематических войн катастрофически уменьшаемся. Царская власть уже прочно укрепилась в нашем крае. Я не верю, что из Турции к нам придет помощь, что турецкий султан желает нашей свободы и нашего спасения. Это неправда, так как сам султан является таким же деспотом, как и русский царь. Верьте мне, я все это видел своими глазами, как видел прикрывающихся шариатом деспотов в арабских странах. Дальнейщая война не угодна Богу. И если скажут, чтобы вы шли в церковь, идите, ибо это только строение. Если заставят носить кресты, носите их, так как это только железки, а вы в душе и сердце своем мусульмане. Но, если будут трогать ваших женщин, заставлять забыть ваш язык, культуру и обычаи, подымайтесь и бейтесь до смерти последнего оставшегося!"

Во всем, что не касалось этой крайней степени саморазрушения, Кунта-Хаджи был абсолютный Махатма Ганди: он проповедовал не загрязнять воду, не обижать животных, не отвечать злом на зло и не носить оружия. "Война - дикость. Удаляйтесь от всего, что напоминает войну, если враг не пришёл отнять у вас веру и честь... Ваше оружие - чётки, не ружьё, не кинжал. Погибать в схватке с врагом намного сильнее себя подобно самоубийству. Подобная смерть - неверие в силу и милость Всевышнего Аллаха, сотворяющего тиранов не во вред, но во имя очищения нравственности людей. Для тех, кто в тарикате, тираны - пустые истуканы, которые будут падать и разбиваться, словно глиняные горшки."

Откровения Кунта-хаджи были настоящим переворотом в чеченском сознании, но они выросли из традиционной жизни, из адатов, в то время как Шамиль насаждал в общем-то чуждую сельской Чечне исламскую государственность. В неразрешимом конфликте властей Кунта-хаджи предложил освобождающую возможность относиться к любой власти как к формальности.

Для русских властей тарикат Кишиева был куда менее приемлем, чем газават Шамиля: мистика победить сложнее, чем воина. "Учение зикр, направлением своим во многом подходящее к газавату, служит лучшим средством народного соединения, ожидающего только благоприятного времени для фанатического пробуждения отдохнувших сил," - пишет в своем донесении 1863 года начальник Терской области Лорис-Меликов.

Интересно, что если совсем молодой Кишиев погиб в Новгородской тюрьме, то главный враг России Шамиль дожил в Калуге до глубокой старости, находясь на положении почетного пленника, получал огромную пенсию, у него было много слуг и гостей, в числе которых были и влиятельные российские политики. Умирать его отпустили в Мекку. Как государственный деятель он был понятен России - а его младший современник Кишиев воспринимался как опасность.

Неудивительно, что современные чеченские власти часто эксплуатируют риторику Кишиева. Сама фамилия Кадыров восходит к кадырийскому тарикату - так называется та ветвь суфизма, которую распространял Кишиев, и даже нынешний президент позиционирует себя как последователя великого шейха, нередко ссылается на него в своих интервью. Читать это следует так: "Подчиняясь Кремлю, мы защищаем вас от русских". Конечно, в мире запредельного насилия все это воспринимается как риторика. Но на самом деле, философия Кунта-хаджи кое-где жива, не только в виде книжной истины. Правда стихийные мюриды Кунта-Хаджи не берут на себя смелость говорить обо всем чеченском народе - они могут говорить лишь о сохранении своего села, своей семьи, воспринимая уже кадыровскую власть как формальность, с которой приходится вынужденно иметь дело.

"Сегодня у нас по домам проверки, - говорит замглавы первомайской администрации, - день конституции, могут быть диверсии". Действительно, в селе полно военных. Это же Веденский район, родовое гнездо не только безобидного Кунта-Хаджи, но и Шамиля Басаева. "Сегодня двух человек забрали, я потребовал вернуть. Вернули. Я даже бумагу отнес в Ведено, могу показать: гарантирую, что у нас в селе боевиков нет. Я сам лично подписал приказ: кто уйдет к боевикам, семьи тех мы выселяем". Бексолтан Булатмурзаев уже больше десяти лет занимает здесь разные руководящие должности: глава администрации, замглавы, глава сельского клуба. Человек он для меня малопонятный: похож на толстых усатых чиновников из чеченского телевидения. И в то же время вроде честный, защищает жителей: "Недавно опять увезли человека ночью. Я собрал наших стариков, поехал с ними в Ведено. В прокуратуре мы были, в ФСБ, в милиции. Говорим: мы этого терпеть не будем, давайте разбираться по закону. Через два часа вернули".

Мы наконец-то приближаемся к школе. Занятий сегодня, как уже замечено, нет, но в одном из классов сидят дошкольники - это одно из немногих сел, где детей перед школой учат русскому. Впрочем, кажется, важнее тут функция детского сада: родители платят по 80 рублей в месяц, чтобы с их детьми занимались в течение дня.

"Здесь у нас Хаттаб сидел," - хвастается школьный завуч, по совместительству сельский мулла и учитель географии. Оказывается, во время первой войны жители села подписали с федералами договор: вы нас не будете бомбить, а мы за это не пропустим боевиков. Было собрано местное ополчение, около 200 человек. И однажды ночью гунийцы, как они рассказывают, встретили Хаттаба. "Он, точно он был. Бородатый, вот этого не хватало - говорит замглавы, показывая на фалангу своего пальца. - Их всего было человек двадцать, там были иностранцы, на нашем не говорили. Мы их заперли в школе. Потом я поехал в Ведено, доложил федералам. А они говорят: не было приказа такого человека задержать, отпустите. Пришлось отпустить. Тогда мы поняли, что наше сопротивление никому не нужно. Но всю первую компанию мы продержались".

Мы спускаемся к колодцу, окруженному старыми голыми ореховыми деревьями. Очевидно, раньше это было центральное место в селе Гуни - теперь центр переместился в соседнее Первомайское. Это очень старое, красивое место, чувствуется, что здесь во время войны жизнь не прервалась, как в других селах. Отсюда, действительно, уехали очень немногие, и бомбежки коснулись Гуни в меньшей степени. Возле колодца то и дело снуют прекрасные девушки с коромыслами, дети опять что-то жгут. На холмистом перекрестке двух дорог, образующих какое-то подобие городской развязки, стоят глухие старики в шапках. Один из них - бывший сельский староста, тот самый, на которого когда-то набросилась птица. Старики жалуются мне на проблемы с электричеством. Откуда-то из отдаленного оврага слышится звук, похожий на работу трактора или отбойного молотка. Мне объясняют, что это перестрелка (из новостей на следующий день я узнаю, что в районе действительно проводилась спецоперация, погибли четыре боевика). Так на родине чеченского толстовца отмечают первый день школьных каникул.

Внизу находится старинная мечеть, а наверху - еще одна школа. "Вот сюда я привез солдатских матерей, - рассказывает Бексолтан, - В первую войну, помните, было много таких, они ездили в Чечню искать сыновей. Я их подвозил. Одну звали Ира, другую, кажется, Наташа. А по дороге меня остановили боевики, говорят, отдай их нам в заложники. Я говорю нет, привез их сюда, собрал всех жителей, вот здесь, на школьном дворе. Боевики пришли, требуют этих женщин себе. Но мы не отдали. Они, конечно, были с оружием, но они не будут ради этого стрелять в чеченцев. Приходили еще ко мне, угрожали семье - но потом в село вошли федералы и те опять ушли в лес".

Вокруг нас ходит грязный небритый человек и со странной интеллигентной улыбкой что-то шепчет - слов не разобрать, но произношение отчетливо русское, почти без акцента. "Вот этого сфотографируйте! - говорит замглавы. Это наш сумасшедший. У него никого нет, мать умерла, сестры разъехались. Отслужил в советской армии и после этого начал понемногу уходить в себя. Уже лет двадцать живет на улице. Мы ему строили лачугу, но он в ней не живет, только приносит туда всякий хлам. Его недавно тоже военные допрашивали, думали, помогает боевикам. Пришлось и его искать. Потом через неделю мне сказали "забирай", нашел его в яме, избитого, полуживого. Он очень хорошо говорит по-русски, между прочим. Его спросили "Где твое оружие?" А он отвечает, "Я свое оружие сдал после демобилизации..." - "Демобилизации," - шепчет юродивый и довольно улыбается. Потом, молитвенно сложив руки, смотрит в мой объектив и бормочет: "предложить... насколько возможно... жениться..." Все вокруг хохочут: мне уже сделали предложение. А мне грустно: наверное, это единственный человек за всю неделю, который говорил со мной без вольтметра в башке.

Tags: article, best, chechnya
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 271 comments